Как называется часть поэмы-эпопеи некрасова

Вопрос№38: Поэмы Н.А. Некрасова о крестьянской жизни

Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877/1878). Не всякого большого поэта можно по праву назвать народным, даже если он очень популярен и любим народом. О Некрасове же иначе и не скажешь. Для него Россия – деревенская, мужицкая – уместилась в одном «болотистом, низменном крае», близ Волги, и никак уж не дальше пределов Ярославской и Костромской губернии. Однако такое ограничение не стеснило его поэтического кругозора, не исказило его представление о народной жизни в общерусском масштабе. Он глубоко и достоверно знал народный быт.

Некрасов еще в 50-х гг написал поэмы «Саша», «Несчастные» и первую часть «О погоде». Это замечательные произведения о разных явлениях русской действительности. Поэт знакомит читателей с политическим ссыльно-каторжным, томящимся в снегах Сибири; с тонким лирическим проникновением воссоздает невеселую, а подчас и отталкивающую жизнь больного, гнилостного и как бы полупризрачного Петербурга, живописует быт глухой провинции, дворянской усадьбы.

Первая народная поэма Некрасова – «Коробейники» (1861), причем она примыкает к ранее написанным стихотворениям малого жанра, в которых автор полностью перевоплощается в простолюдина, хотя и грамотного, но никак не связанного с традициями дворянско-«интеллигентской» культуры. Даже само посвящение поэмы «другу-приятелю Гавриле Яковлевичу, крестьянину деревни Шоды» написано как бы от лица такого же крестьянина, «друга-приятеля», хотя обычно текст посвящений пишется в более приподнятом стиле. «Коробейники» — это великолепная стилизация. Здесь есть и любовь, и тоска разлуки, и насильственная смерть, т.е. все то, что в другом произведении Некрасова вызвал бы острое сочувствие, сострадание читателя, раздумье о смысле жизни и трагизме смерти, о глубинах людского горя. Но «Коробейники» не располагают к такого рода переживаниям и раздумьям. Причиной этого является то, что в «Коробейниках» важны не события (как бы внешне значительны они ни были) и не их нравственная оценка. Важно и волнует другое: то, что воспроизведен красочный колорит народной жизни, ее неповторимый аромат, схвачен блеском и предан склад остроумной крестьянской речи, богатой и выразительной. Каждая строка заманчиво «Русью пахнет», обаяние стиля настолько властительно, что поневоле становишься равнодушным к содержательной стороне описываемых событий, пусть даже трагических. Собственно такой и должна быть стилизация. Лесник, убивший двух невинных людей, вызывает вместо негодования почти добродушный смех. Сделав черное дело, он проболтался в тот ж день о своем злодеянии в кабаке, его схватили, и вот он хочет утаить спрятанные в онучах награбленные деньги («…молодцу скрутили рученьки:/ Ты вяжи меня, вяжи,/ Да не тронь мои онученьки!/ Их-то нам и покажи…»). Сочный колорит сценки заставляет забыть о ее трагической подоплеке. И вообще в поэме много юмора. Так или иначе, несмотря на видимую «несерьезность» содержания поэмы, Некрасов решил в ней, вернее, решил ею весьма серьезную проблему, а именно проблему народного языка и стиля в самом широком смысле применительно к большому жанру поэмы. Т. о., «Коробейники» внесли существенный вклад в формирующуюся концепцию некрасовской народности.

Следующая поэма, обращенная к той же проблеме народности – «Мороз, Красный нос». На сей раз Некрасову удалось так глубоко и проникновенно осветить глухие недра крестьянской жизни, что все созданное им ранее кажется более или менее близкими подступами к этому произведению. Посвящение, адресованное сестре поэта, выполнено в духе тех некрасовских лирических стихотворений, в которых автор выражает свои гражданские тревоги, жалуется на отсутствие сил для борьбы со злом, дает волю чувствам скорби и отчаяния. I и II главки – от стиха «Савраска увяз в половине сугроба» до стиха «Негромко рыдает она» — выдержаны в тоне, характерном для всего развития сюжета в первой части поэмы («Смерть крестьянина»): описательность, неприкрашенное реалистическое воспроизведение народного быта и характеров, приглушенное чуждое патетики сострадание. Но уже следующая главка патетична, реалии вдруг уступают место отвлеченностям: «три тяжкие доли имела судьба…» ит.д. – стихи о женской доле. Создается впечатление, что Некрасов в данном случае говорит как бы не от своего имени, что его подменили. И вскоре – начало IV главы – слышится возражение прозвучавшему уверенно-пренебрежительному голосу: «Однако же речь о крестьянке/ затеяли мы, чтоб сказать,/ Что тип величавой славянки/ Возможно и ныне сыскать./ Есть женщины в русских селеньях…». Если читатель примет эти слова в серьез, как ключ к поэме, то он, вовсе того не желая, принизит произведение Некрасова. Поэт не для того «затеял» речь о несчастной судьбе русской крестьянки, чтобы контрастно оттенить тип породистой, преуспевающей, здоровой женщины из народа. Далее следует знаменитый монолог о красавице крестьянке. В нем прорываются поэтические, искренние, подлинно некрасовские строки. Заглавие второй части поэмы совпадает с ее общим названием «Мороз. Красный нос». Этой части, в отличие от первой, свойственно большое сюжетное и ритмическое разнообразие. Овдовевшая Дарья рубит дрова в зимнем лесу, а воспоминания уносят ее то в монастырь, в который она шла за 10 верст по занесенной снегом лесной дороге молиться об исцелении умирающего мужа, то в поле, где она жарким летом работала вместе с ним, тогда еще здоровым, то вспоминается трудовая весна – и в воображении проносятся посезонно меняющиеся сельские работы и развлечения. Во 2 части появляется фольклорно-фантастический персонаж — Мороз-воевода. Кстати, фольклорные мотивы Некрасов использовал и в первой части поэмы (плач, причитания родных, скорбящих по Проклу), но это лишь дополняло реалистическую характеристику крестьянских обычаев в сфере народно-поэтической культуры. Что же касается Мороза, то функция этого образа иная: он вносит в поэму элемент сказочной фантастики. Впрочем, его появление может иметь и реалистическую мотивировку, или реалистическую оправданность, если истолковать данный эпизод просто как видение замерзающей Дарьи. Диалог Мороза и героини живо напоминает об одной русской народной сказке, где Дед Мороз спрашивает девушку в лесу: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?», а та отвечает: «Тепло, Морозушко!».

У нас нет оснований утверждать, что Некрасов, завершая работу над поэмой, вспоминал древнее учение о трагедии и трагическом, в частности о том, что традиционно именовалось катарсисом (очищением, облегчением от чувства сострадания к страждущему трагическому герою). Тем не менее в трагическом финале поэмы есть момент катарсиса – когда героиня забывается смертельным сном: «Какой бы ценой ни досталось/ Забвенье крестьянке моей,/ Что нужды? Она улыбалась,/ Жалеть мы не будем о ней» (IV, 108). Здесь уже не то сомнительное «мы», которое таким диссонансом прозвучало в начале первой части поэмы. Здесь «мы» — это и сам автор, и читатели, а следующих строфах к «нам» словно присоединяются и замерзающая героиня, в которой безбольно замирает жизнь: «Нет глубже, нет слаще покоя,/ Какой посылает нам лес,/ Недвижно, бестрепетно стоя/ Под холодом зимних небес.// Нигде так глубоко и вольно/ Не дышит усталая грудь,/ И ежели жить нам довольно,/ Нам слаще нигде не уснуть!» (IV, 108). Эти слова в равной мере относятся и к Дарье, застывающей в «заколдованном сне», и – в виде горького пожелания – к самому поэту, мечтающему о примирении и упокоении. «Вечные темы» любви и смерти приобретают в поэме «Мороз, Красный нос» совсем другое звучание, нежели в «Коробейниках», где эти темы играли вспомогательную роль, направляя сюжетную линию, украшенную богатейшим стилистическим орнаментом, причем главную ценность составляли именно эти узоры, а не содержательный стержень. Своеобразных стилистических фигур немало и в новой поэме Некрасова, и в них тоже скрыто некое очарование, но все это не заслоняет большого человеческого содержания. Жизнь, неутешное горе, сверхмерное страдание – вот что выступает на передний план.

Завершив поэму, Некрасов приступил к исполнению своего другого, и самого грандиозного, замысла. Однако прежде, чем говорить об этом подробно, вернемся мысленно на пять лет назад, к 1858г. Тогда поэт написал свое знаменитое стихотворение «Размышления у парадного подъезда». Это стихотворение явилось одним из ранних импульсов в формировании творческого замысла, позднее вылившегося в эпопею «Кому на Руси жить хорошо». «Размышления у парадного подъезда» полностью развенчивают мнимое счастье богатого, преуспевающего вельможи – развенчивают настолько убедительно, что в эпопее Некрасову уже не пришлось возвращаться к этой теме. В этом же стихотворении звучит вопрос, обращенный к родной земле: «Назови мне такую обитель,/ Я такого угла не видал,/ Где бы сеятель твой и хранитель,/ Где бы русский мужик не стонал?» (II, 49). Иными словами: «где на Руси жить хорошо?» — постановка вопроса, отчасти предвосхищающая название и проблематику будущей эпопеи.

«Кому на Руси жить хорошо?» (1863-1877)- это самое мощное и удивительно создание Некрасова. Это не поэма в обычном смысле слова и даже не роман в стихах, а народная эпопея нового времени, сохранившая связь с древнерусским былинным эпосом. В этом произведении воплощены исконные, вечные черты русского национального характера, его незыблемые нравственные устои, народное горе и народное счастье. «Кому…» писалось в одну из переломных эпох нашей истории: отмена крепостного права, экономические реформы, потрясение основ, брожение ума. Изменения – то коренные, то внешние – происходили у всех на глазах, от планов и надежд, реальных и несбыточных, кружились головы. Волновалась и бурлила литература. Сами по себе названия романов характеризуют бурную эпоху: «Что делать?» (Чернышевский); наступает «Трудное время» (Слепцов); теряют общий язык «отцы и дети» (Тургенев); скрыться «некуда» (Лесков) и т.д. Кому же, в самом деле, на Руси жить хорошо? Некрасовским странникам так и не удается найти счастливого человека на Руси. В чем же корень зла, источник людских горестей? Поэт понимал, что «освобождение» от крепостного права не решило самых больных проблем народной жизни. Но он также понимал и другое, что крепостное право, при всем его отталкивающем уродстве, при всей тяжести гнета, не в силах было сломить русский народ. Автор не считает русский люд униженным. У Некрасова – и это характерная древнеэпическая черта – действуют не только ратники (русские мужики), но и высшие силы (духи добра и зла), помогающие или мешающие людям. Например, птичка, «пичуга малая», подсказала странникам где они могут найти скатерть самобраную. Она выступает как явление сверхземной силы. Но, разумеется, ни демонам, ни ангелам, ни птичкам не отводится решающей роли. Иногда высшие духи обнаруживают даже свое бессилие что-либо изменить на земле. Люди предоставлены самим себе. Некрасов много говорит о крестьянском терпении. Мужик то и делает, что трудится да терпит. Некрасовский крестьянин умеет внятно и толково объяснить, за что он не любит барина. Но все другие симпатии и антипатии крестьянина кажутся менее определенными. Чем, например, мужикам не угодили попы? Братья Губины, Иван и Митродор, смущенно отвечают на этот вопрос для них непростой: «Не сами… по родителям/ Мы как-то…». Это воистину эпический ответ! Дети наследуют от родителей, те – от дедов, и так далее, в глубь веков. Так и проявляется одна из черт русского народного характера. Эта черта общенациональная. В «Кому….» есть глава, в которой эпическое начало уступает место стихии народного театра. Эта глава – «Последыш». В ней крестьяне выступают не как былинные богатыри, а скорее, в качестве актеров, скоморохов. Крестьяне должны были создать видимость крепостного права, т.е. сделать так, чтобы князь Утятин не заподозрил, что крепостное право уже отменили. Если все пройдет гладко, то крестьяне получат заливные луга старого князя. Некоторые прогрессивные писатели до Некрасова воспринимали крепостничество как страшное чудище, внушающее чуть ли не мистический ужас. Глава «Последыш» указывает и на другую сторону этого явления. В крепостничестве заложено не только жуткое, трагическое начало, но и комически-нелепое, смешное. Крестьяне, импровизирующие «камедь», смеются и над барином, и сами над собой, над своим прошлым. Не над тем великим народным прошлым, с которым они ощущают кровную связь, а над своим недавним прошлым, омраченным позорными пятнами «крепи». Стоило бы помнить, что Некрасов, хотя и устремленный в будущее, писал все же о настоящем, о пореформенной Руси.

Некрасов не закончил работу над своим главным произведением, написал не все, что хотел написать. Соотношение глав и частей эпопеи обнаруживает незаполненные пробелы, пустоты. Глава «Пир на весь мир», написанная позже других, не должна была, согласно замыслу поэта, завершить эпопею, и мало того – ей намечалось место до главы «Крестьянка», написанной ранее (хотя мнения по этому вопросу до сих пор расходятся). Однако концовка «Пира на весь мир» все же сыграла роль развязки всей эпопеи. Ведь именно здесь прозвучал ответ на вопрос, поставленный в самом начале произведения: «Кому живется весело, вольготно на Руси?». Счастливым человеком оказывается не кто иной, как народный заступник Гришка Добросклонов. В то же время развязка не кладет конец скитаниям и поискам мужиков, не возвращает их в родные дома, потому что странники ничего не знают счастье Добросклонова. Им предстоит искать счастливого человека и дальше.

«Кому на Руси жить хорошо» Некрасов писал много лет, с перерывами, и попутно работая над другими произведениями, иногда надолго отрывавшими его от основного дела.

Вопрос№39: Проблемы народного сознания и крестьянской жизни в поэме Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?»

«Кому на Руси жить хорошо» — поэма-эпопея. В центре ее — изображение пореформенной России. Некрасов писал поэму в течение двадцати лет, собирая материал для нее «по словечку». Поэма необычайно широко охватывает народную жизнь. Некрасов хотел изобразить в ней все социальные слои: от крестьянина до царя. Но, к сожалению, поэма так и не была закончена — помешала смерть поэта. Главная проблема, главный вопрос произведения уже ясно виден в заглавии «Кому на Руси жить хорошо» — это проблема счастья. Поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» начинается с вопроса: «В каком году — рассчитывай, в какой земле — угадывай». Но не трудно понять, о каком периоде говорит Некрасов. Поэт имеет в виду реформу 1861 года, по которой «освободили» крестьян, а те, не имея своей земли, попали в еще большую кабалу. Через всю поэму проходит мысль о невозможности так жить дальше, о тяжелой крестьянской доле, о крестьянском разорении. Этот мотив голодной жизни крестьянства, которого «тоска-беда измучила» звучит с особой силой в песне, названной Некрасовым «Голодная». Поэт не смягчает красок, показывая нищету, грубость нравов, религиозные предрассудки и пьянство в крестьянском быту. Положение народа с предельной отчетливостью рисуется названием тех мест, откуда родом крестьяне-правдоискатели: уезд Терпигорев, Пустопорожняя волость, деревни Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово. В поэме очень ярко изображена безрадостная, бесправная, голодная жизнь народа. «Мужицкое счастье, — с горечью восклицает поэт, — дырявое с заплатами, горбатое с мозолями!» Как и прежде, крестьяне — люди «досыта не едавшие, несолоно хлебавшие». Изменилось только то, что «теперь их вместо барина драть будет волостной». С нескрываемым сочувствием относится автор к тем крестьянам, которые не мирятся со своим голодным бесправным существованием. В отличие от мира эксплуататоров и моральных уродов, холопов вроде Якова, Глеба, Сидора, Ипата лучшие из крестьян в поэме сохранили подлинную человечность, способность к самопожертвованию, душевное благородство. Это Матрена Тимофеевна, богатырь Савелий, Яким Нагой, Ермил Гирин, Агап Петров, староста Влас, семь правдоискателей и другие. У каждого из них своя задача в жизни, своя причина «искать правду», но все они вместе свидетельствуют о том, что крестьянская Русь уже пробудилась, ожила. Правдоискателям видится такое счастье для русского народа: « Не надо мне ни серебра,/ Ни золота, а дай Господь,/ Чтоб землякам моим/ И каждому крестьянину/ Жилось вольготно, весело/ На всей святой Руси!». В Якиме Нагом представлен своеобразный характер народного правдолюбца, крестьянского «праведника». Яким живет той же трудолюбивой нищенской жизнью, как и все крестьянство. Но он отличается непокорным нравом. Яким честный труженик с большим чувством собственною достоинства. Яким и умен, он прекрасно понимает, почему крестьянин так убого, так плохо живет. Это ему принадлежат такие слова: «У каждого крестьянина/ Душа, что туча черная,/ Гневна, грозна — и надо бы/ Громам греметь оттудова,/ Кровавым лить дождям,/ А все вином кончается». Примечателен и Ермил Гирин. Грамотный мужик, он служил писарем, прославился на всю округу справедливостью, умом и бескорыстной преданностью народу. Примерным старостой показал себя Ермил, когда народ выбрал его на эту должность. Однако Некрасов не делает из него идеального праведника. Ермил, пожалев своего младшего брата, назначает в рекруты сына Власьевны, а затем в порыве раскаяния чуть не кончает жизнь самоубийством. История Ермила завершается печально. Он посажен в тюрьму за свое выступление во время бунта. Образ Ермила свидетельствует о таящихся в русском народе духовных силах, богатстве моральных качеств крестьянства. Но лишь в главе «Савелий — богатырь святорусский» крестьянский протест превращается в бунт, завершающийся убийством угнетателя. Правда, расправа с немцем-управляющим носит пока стихийный характер, но такова была действительность крепостного общества. Крестьянские бунты возникали стихийно как ответ на жестокие притеснения крестьян помещиками и управляющими их имений. Не кроткие и покорные близки поэту, а непокорные и смелые бунтари, такие как Савелий, «богатырь святорусский», Яким Нагой, чье поведение говорит о пробуждении сознания крестьянства, о накипающем протесте его против угнетения. Некрасов писал об угнетенном народе своей страны с гневом и болью. Но поэт сумел заметить «искру сокрытую» могучих внутренних сил, заложенных в народе, и смотрел вперед с надеждой и верой: «Рать поднимается/ Неисчислимая,/ Сила в ней скажется/ Несокрушимая». Крестьянская тема в поэме неисчерпаема, многогранна, вся образная система поэмы посвящена теме раскрытия крестьянского счастья. В этой связи можно вспомнить и «счастливую» крестьянку Корчагину Матрену Тимофеевну, прозванную за особое везение «губернаторшею», и людей холопского звания, например, «холопа примерного Якова верного», который сумел-таки отомстить своему барину-обидчику, и работящих крестьян из главы «Последыш», которые вынуждены ломать комедию перед старым князем Утятиным, притворяясь, что не было отмены крепостного права, и многие другие образы поэмы. Все эти образы, даже эпизодические, создают мозаичное, яркое полотно поэмы, перекликаются друг с другом. Этот прием был назван критиками полифонией. Действительно, поэма, написанная на фольклорном материале, создает впечатление русской народной песни, исполняемой на многие голоса.

Вопрос№40 Композиция поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».Венцом творчества великого русского поэта Некрасова является его поэма «Кому на Руси жить хорошо».Начав писать ее в 1863 году, он работал в течение 15 лет, до самой своей смерти, так и не завершив работу. В поэме автор показал широкую картину послереформенной России, те перемены, которые произошли в ней. Это произведение было в то время новым и неожиданным, подобных которому еще не существовало в русской литературе. Глеб Успенский писал о том, что Некрасов много думал над этим произведением, надеясь создать в нем народную книгу, то есть книгу о народе и для народа. Именно этой причиной и объясняется своеобразие поэмы Кому на Руси жить хорошо. Композиция произведения отвечает авторскому замыслу. По первоначальному замыслу Некрасова, крестьяне во время своего путешествия должны были встретиться со всеми, кого считали счастливыми, вплоть до самого царя. Но затем композиция поэмы была несколько изменена. В прологе мы знакомимся с семью крестьянами из семи различных деревень, названия которых прекрасно отражают те условия, в которых жили бедняки России. Первая часть Путешествие, во время которого крестьяне встречают большое количество людей, которые могут считаться счастливыми. Но при ближайшем знакомстве с этими людьми выясняется, что их счастье совсем не то, что нужно странникам. Вторая часть Крестьянка. В ней автор рассказывает читателям о судьбе простой крестьянки Матрены Тимофеевны. Перед нами проходит картина жизни этой русской женщины, и мы вместе с крестьянами убеждаемся, что не дело между бабами счастливую искать!Третья часть Последыш посвящена описанию жизни помещика послереформенной России. Заключительная часть поэмы называется Пир на весь мир. Она как бы подводит итог всей поэмы. И лишь в этой части мы встречаем по-настоящему счастливого человека Гришу Добросклонова. Сам Некрасов называл своё произведение «эпопеей современной крестьянской жизни». Эпопея — один из самых древних литературных жанров, первая и самая знаменитая эпопея, на которую ориентировались все авторы, обращающиеся к этому жанру, — «Илиада» Гомера. Гомер даёт предельно широкий срез жизни греков в решающий для нации момент, период десятилетней войны греков с троянцами, — в переломный момент народ, как и отдельная личность, раскрывается ярче.Перечисленные признаки стали жанрообразующими, мы без труда найдём их в любой эпопее, в «Кому на Руси. » в том числе. Н.также старается коснуться всех граней народного бытия, с вниманием относится к самым незначительным подробностям народной жизни; действие поэмы приурочено к кульминационному для русского крестьянства моменту — периоду, наступившему после отмены крепостного права в 1861 году. Естественно, что автору эпопеи сказать нужно очень много — хоровод лиц, мнений, судеб, событий. Как добиться того, чтобы обильный художественный материал не расслаивался, не распадался?Необходим был некий примагничивающий отдельные картинки стержень. Этим композиционным стержнем стало путешествие семи мужиков, позволявшее предельно расширить границы художественного пространства поэмы. Семь странников представляют собой как бы одно целое, они плохо отличимы друг от друга, независимо от того, говорят они по очереди или хором, их реплики сливаются. Они только глаза и уши.

Вопрос№41: Динамика жанровых и стилевых форм в поэме Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?»

Николай Алексеевич Некрасов занимает на русском литературном Парнасе особое место. Он ввёл в широкий поэтический обиход новые темы, лексику, ритмы, стиль. Благодаря стихотворениям Некрасова у русской поэзии открылось второе дыхание, неповторимый рисунок некрасовского стиха навсегда запечатлелся в её облике, интонации Некрасова зазвучали в творчестве поэтов следующих поколений.

«Кому на Руси жить хорошо?» (1863-1877)- это самое мощное и удивительно создание Некрасова. Это не поэма в обычном смысле слова и даже не роман в стихах, а народная эпопея нового времени, сохранившая связь с древнерусским былинным эпосом. В этом произведении воплощены исконные, вечные черты русского национального характера, его незыблемые нравственные устои, народное горе и народное счастье.

Некрасовскому стилю свойственна способность парафразировать ряд черт фольклорной стилистики. Поэма «Кому…» — лучший образец связи его творчества с устным народным творчеством, его стилистическими приемами. Поэт сам подчеркивал фольклорность его источников, а исследователи поэзии Н.А. Некрасова называли в составе использованного им и творчески переработанного материала «Русские народные сказки» А.Н. Астафьева, «Пословицы русского народа» В.И. Даля, собрание народных песен П.Н. Рыбникова и др. Образ фольклорного повествования создается автором с первых строк поэмы целым комплексом приемов. Начинается с ритмического строя: «В каком году – рассчитывай,/ В какой земле – угадывай,/ На столбовой дороженьке/ Сошлись семь мужиков:/ Семь временнообязанных,/ Подтянутой губернии,/ Уезда Терпигорева,/ Пустопорожней волости,/ Из смежных деревень:/ Заплатова, Дырявина,/ Разутова, Знобишина,/ Горелова, Неелова -/ Неурожайка тож,/ Сошлися – и заспорили:/ Кому живется весело,/ Вольготно на Руси?» (пролог). Тут использован белый стих с сочетанием многократно повторяющихся дактилических окончаний (рассчитывай, угадывай, волости и т.п.) и завершающего ритмико-синтаксический период мужского окончания (мужиков, деревень, Руси и т.п.). Далее в столь реалистически-конкретно начатое повествование на тему из современной жизни вводится эпизод со сказочно-волшебной «пичугой малой», заговорившей человеческим голосом и наделившей мужиков «скатертью самобранной», благодаря которой они и смогли вскоре решиться на неопределенно долгое путешествие, предпринятое с целью «доведать», «кому живется весело, вольготно на Руси». Это поворот действия и сюжета откровенно фольклорный. Кроме того, тут же нагнетаются многочисленные образы и интонации, призванные сделать текст напоминающим произведение устного народного творчества. В поэму вводятся парафразисы конкретных фольклорных текстов (таков плач по Еремушке, основанный на народном причитании), а также литературные стилизации солдатских, крестьянских и т.п. песен. Подобный «народно-подражательный» инструментарий у Некрасова в «Кому на Руси жить хорошо»особенно богат, и притом свойственен его стилю также в других произведениях (Например, «Коробейники», «Мороз, Красный нос» и др).

Вопрос№42: А.Н. Островский – создатель русского эпического национального театра (своеобразие реализма драматурга). Статьи Н.А. Добролюбова о пьесах А.Н. Островского.

Островский уже современниками был назван основателем национального театра. Как понимать смысл этой формулы, если помнить о значимости русской драматургии в культуре XVIII века, о создании в первой половине XIX века таких шедевров, как «Горе от ума» Грибоедова, «Ревизор» Гоголя?

Думается, прежде всего надо иметь в виду совершенно другой статус театра в культурном сознании нации в XIX в., чем в наше время. Тогда театр осознавался как наиболее демократическая, обращенная к обществу в целом и доступная низшим сословиям форма искусства, в отличие от литературы более «элитарной», требующей известного уровня развития читателя. Поэтому именно театру принадлежала роль того преображающего зеркала искусства, в которое глядится поколение за поколением, стремясь увидеть и свой идеальный облик, и улавливаемые насмешкой пороки. Если помнить об этом, то понятным становится афоризм Островского «национальный театр есть признак совершеннолетия нации, так же как и академии, университеты, музеи».

Читайте так же:  Интересные факты о числе 666

Островскому удалось создать свой театр как целостный художественный организм, воплотивший модель национального мира. Именно поэтому его заслугам принадлежит титул основоположника русского театра.

По некоторым признакам можно предположить, что эта цель была поставлена им сознательно. Конечно, у нас нет никаких письменных свидетельств того, что Островский намеревался исполнить в русской литературе ту же роль, какую в других европейских странах сыграли такие великие реформаторы драмы, соединившие высокую литературу и демократические театральные традиции, как Шекспир, Мольер, Гольдони. Но в близком молодому драматургу окружении, в дружеских беседах имена эти, видимо, мелькали как высокие и родственные по задачам образцы. Не талантом и славой мерился с великими Островский, как это казалось недоброжелателям, но хотел взяться за ту же задачу у себя в России.

Театр в современном понимании поздно вошел в русскую культуру, а как один из ее регулярных институтов закрепился в ней лишь в послепетровскую эпоху. Драма создавалась у нас, следовательно, уже в рамках новой, европеизированной, литературы. В определенном смысле можно говорить, что слагавшиеся веками формы европейской драмы постепенно обживались, наполнялись русским национально-историческим (трагедии) и национально-бытовым (комедии) содержанием на протяжении XVIII столетия.

Становление русской классической литературы в первой половине XIX века шло в рамках дворянской культуры, и не случаен скептицизм Пушкина относительно перспектив народной драмы, которая «родилась на площади», в русской культуре его, пушкинского, времени. Быт европеизированного русского дворянства, ориентированный на европейский уклад, несмотря на всю социально-историческую конкретику, проникавшую постепенно в новую русскую литературу, давал почву прежде всего для отражения в ней индивидуально-личностного, а не патриархально-родового сознания. Отсюда и особенности художественного обобщения и типизации. Высшие достижения, которые застал Островский, входя в литературу, «Горе от ума» и «Ревизор», — общественные комедии, где в центре – современно-личностный герой у Грибоедова и карикатура на него у Гоголя. Но каждый из этих персонажей – крайнее выражение, один из полюсов европеизированного привилегированного сословия. Реформа Островского заключается в том, что он срастил русский театр с национальными корнями, положив в его основу свою народную комедию, которая освоила типажи и маски, существовавшие в обиходе, культуре и жизни тех слоев, где сохранились национальные формы быта. Потом уже на этом стержне театр Островского нарастил и другие ветви, сформировалась крона, и возникло дерево русского театра, включающее и психологическую драму, по существу созданную им.

Островский входил в литературу на волне широкой демократизации русской жизни, и пафос его литературно-театральной деятельности – стремление к созданию национального общенародного несословного театра. Естественен поэтому поиск общей почвы, на которой вырастает вся современная русская жизнь в целом. Эта задача потребовала от Островского резкой смены материала драмы: от европеизированного (после петровских реформ) быта дворянства – к быту слоев, которые сохранили национальный культурно-бытовой уклад. В поисках общенациональной почвы Островский обращается к купечеству и получает титул «Колумба Замоскворечья»: драматург расширяет материал искусства, включает еще неосвоенные литературой пласты жизни – это с одной стороны, а с другой – типы Островского (купец, приказчик, сваха) буквально перекочевали в театр из реальности.

В начале творческого пути Островский создает жанр народной комедии, сформировавший у современников сами понятия «театр Островского», «типы Островского».

Народная комедия имеет ряд устойчивых общих признаков. Способ обобщения жизненных явлений, соотношение типов, героев и фабулы подобны фольклорному (герои ясны с самого начала, интерес сосредоточен на их судьбе). В народной комедии велика роль фабулы, хотя она простая, как правило, не авантюрная. Эти пьесы тесно связаны с фольклором не только потому, что в них есть прямые цитаты из фольклора, но главное – по близости самого принципа обобщения жизни.

Такое соединение литературного и фольклорного подходов осуществлено в мире Островского, хотя это и остается проблемой для его героев. Одни из них с удовольствием выстраивают свой облик, другие мучительно пытаются выйти за рамки своего первоначального социального и культурного статуса. В этом случае возможны и чисто комическая (трилогия о Бальзаминове) и сочувственно-лирическая разработки темы (Платон в пьесе «Правда – хорошо, а счастье лучше»). Впрочем, лирика и комизм у Островского отнюдь не противопоставленные качества.

Образно говоря, подведение фундамента и выстраивание несущих конструкций театра Островского завершилось в москвитянинский период. Но театр Островского создавался постепенно, до самой смерти его творца. И моделью национального мира он может быть назван потому, что в нем прослежено, как введенные им в литературу коренные типы национальной жизни взаимодействовали с движущейся реально жизнью современной России.

В отличие от реформы Гольдони, у которого еще далеко впереди, в исторической дали был эпос нового времени – роман и психологизм, театр Островского создавался на фоне и во взаимодействии с расцветом русского классического романа и, можно сказать, с торжеством романного сознания и романного понимания человека.

При всей несомненно новаторской сущности и кровной связи с критическим реализмом театр Островского опирается на многовековую традицию, характеризуется специфическим способом освоения жизни, весьма отличным от способов познания мира в повествовательных жанрах. Сквозь привычный для нового времени театр действия, подобного действию романа, в пьесах Островского явственно проступают черты театра древнего – театра показа, зрелища, обрядового действа. Его драматургия тяготеет к каноничности, к устойчивым формам и жанрам, к амплуа, к типажности и неразрывно связана с фольклором: не только со старинным народным театром с его насмешкой и назидательностью, но и с песней, сказкой, пословицей.

«Луч света в темном царстве»

В начале статьи Добролюбов пишет о том, что «Островский обладает глубоким пониманием русской жизни». Далее он подвергает анализу статьи об Островском других критиков, пишет о том, что в них «отсутствует прямой взгляд на вещи».

Затем Добролюбов сравнивает «Грозу» с драматическими канонами: «Предметом драмы непременно должно быть событие, где мы видим борьбу страсти и долга — с несчастными последствиями победы страсти или с счастливыми, когда побеждает долг». Также в драме должно быть единство действия, и она должна быть написана высоким литературным языком. «Гроза» при этом «не удовлетворяет самой существенной цели драмы — внушить уважение к нравственному долгу и показать пагубные последствия увлечения страстью. Катерина, эта преступница, представляется нам в драме не только не в достаточно мрачном свете, но даже с сиянием мученичества. Она говорит так хорошо, страдает так жалобно, вокруг нее все так дурно, что вы вооружаетесь против ее притеснителей и, таким образом, в ее лице оправдываете порок. Следовательно, драма не выполняет своего высокого назначения. Все действие идет вяло и медленно, потому что загромождено сценами и лицами, совершенно ненужными. Наконец и язык, каким говорят действующие лица, превосходит всякое терпение благовоспитанного человека».

Этот сравнение с каноном Добролюбов проводит для того, чтобы показать, что подход к произведению с готовым представлением о том, что должно в нём быть показано, не даёт истинного понимания. «Что подумать о человеке, который при виде хорошенькой женщины начинает вдруг резонировать, что у нее стан не таков, как у Венеры Милосской? Истина не в диалектических тонкостях, а в живой правде того, о чем рассуждаете. Нельзя сказать, чтоб люди были злы по природе, и потому нельзя принимать для литературных произведений принципов вроде того, что, например, порок всегда торжествует, а добродетель наказывается».

«Литератору до сих пор предоставлена была небольшая роль в этом движении человечества к естественным началам», — пишет Добролюбов, вслед за чем вспоминает Шекспира, который «подвинул общее сознание людей на несколько ступеней, на которые до него никто не поднимался». Далее автор обращается к другим критическим статьям о «Грозе», в частности, Аполлона Григорьева, который утверждает, что основная заслуга Островского — в его «народности». «Но в чем же состоит народность, г. Григорьев не объясняет, и потому его реплика показалась нам очень забавною».

Затем Добролюбов приходит к определению пьес Островского в целом как «пьес жизни»: «Мы хотим сказать, что у него на первом плане является всегда общая обстановка жизни. Он не карает ни злодея, ни жертву. Вы видите, что их положение господствует над ними, и вы вините их только в том, что они не выказывают достаточно энергии для того, чтобы выйти из этого положения. И вот почему мы никак не решаемся считать ненужными и лишними те лица пьес Островского, которые не участвуют прямо в интриге. С нашей точки зрения, эти лица столько же необходимы для пьесы, как и главные: они показывают нам ту обстановку, в которой совершается действие, рисуют положение, которым определяется смысл деятельности главных персонажей пьесы».

В «Грозе» особенно видна необходимость «ненужных» лиц (второстепенных и эпизодических персонажей). Добролюбов анализирует реплики Феклуши, Глаши, Дикого, Кудряша, Кулигина и пр. Автор анализирует внутреннее состояние героев «тёмного царства»: «все как-то неспокойно, нехорошо им. Помимо их, не спросясь их, выросла другая жизнь, с другими началами, и хотя она еще и не видна хорошенько, но уже посылает нехорошие видения темному произволу самодуров. И Кабанова очень серьезно огорчается будущностью старых порядков, с которыми она век изжила. Она предвидит конец их, старается поддержать их значение, но уже чувствует, что нет к ним прежнего почтения и что при первой возможности их бросят».

Затем автор пишет о том, что «Гроза» есть «самое решительное произведение Островского; взаимные отношения самодурства доведены в ней до самых трагических последствий; и при всем том большая часть читавших и видевших эту пьесу соглашается, что в „Грозе“ есть даже что-то освежающее и ободряющее. Это „что-то“ и есть, по нашему мнению, фон пьесы, указанный нами и обнаруживающий шаткость и близкий конец самодурства. Затем самый характер Катерины, рисующийся на этом фоне, тоже веет на нас новою жизнью, которая открывается нам в самой ее гибели».

Далее Добролюбов анализирует образ Катерины, воспринимая его как «шаг вперёд во всей нашей литературе»: «Русская жизнь дошла до того, что почувствовалась потребность в людях более деятельных и энергичных». Образ Катерины «неуклонно верен чутью естественной правды и самоотвержен в том смысле, что ему лучше гибель, нежели жизнь при тех началах, которые ему противны. В этой цельности и гармонии характера заключается его сила. Вольный воздух и свет, вопреки всем предосторожностям погибающего самодурства, врываются в келью Катерины, она рвется к новой жизни, хотя бы пришлось умереть в этом порыве. Что ей смерть? Все равно — она не считает жизнью и то прозябание, которое выпало ей на долю в семье Кабановых».

Автор подробно разбирает мотивы поступков Катерины: «Катерина вовсе не принадлежит к буйным характерам, недовольным, любящим разрушать. Напротив, это характер по преимуществу созидающий, любящий, идеальный. Вот почему она старается всё облагородить в своем воображении. Чувство любви к человеку, потребность нежных наслаждений естественным образом открылись в молодой женщине». Но это будет не Тихон Кабанов, который «слишком забит для того, чтобы понять природу эмоций Катерины: „Не разберу я тебя, Катя, — говорит он ей, — то от тебя слова не добьешься, не то что ласки, а то так сама лезешь“. Так обыкновенно испорченные натуры судят о натуре сильной и свежей».

Добролюбов приходит к выводу, что в образе Катерины Островский воплотил великую народную идею: «в других творениях нашей литературы сильные характеры похожи на фонтанчики, зависящие от постороннего механизма. Катерина же как большая река: ровное дно, хорошее — она течет спокойно, камни большие встретились — она через них перескакивает, обрыв — льется каскадом, запружают ее — она бушует и прорывается в другом месте. Не потому бурлит она, чтобы воде вдруг захотелось пошуметь или рассердиться на препятствия, а просто потому, что это ей необходимо для выполнения её естественных требований — для дальнейшего течения».

Анализируя действия Катерины, автор пишет о том, что считает возможным побег Катерины и Бориса как наилучшее решение. Катерина готова бежать, но здесь выплывает ещё одна проблема — материальная зависимость Бориса от его дяди Дикого. «Мы сказали выше несколько слов о Тихоне; Борис — такой же, в сущности, только образованный».

В конце пьесы «нам отрадно видеть избавление Катерины — хоть через смерть, коли нельзя иначе. Жить в „темном царстве“ хуже смерти. Тихон, бросаясь на труп жены, вытащенный из воды, кричит в самозабвении: „Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!“ Этим восклицанием заканчивается пьеса, и нам кажется, что ничего нельзя было придумать сильнее и правдивее такого окончания. Слова Тихона заставляют зрителя подумать уже не о любовной интриге, а обо всей этой жизни, где живые завидуют умершим».

В заключение Добролюбов обращается к читателям статьи: «Ежели наши читатели найдут, что русская жизнь и русская сила вызваны художником в „Грозе“ на решительное дело, и если они почувствуют законность и важность этого дела, тогда мы довольны, что бы ни говорили наши ученые и литературные судьи»

43. Начало творчества А.Н. Островского.

Александр Никол Ост род в Москве 31 марта 1823 г.в семье чиновника, имевшего частную юридич практику преимущ в купеческ среде. Остр получил хорошее образов домашнее, затем в Первой московск гимназии. Поступив на юр фак Московск ун-та, увлекся театром и лит-рой, оставил после 2 курса юр фак и поступил, по настоянию отца, чиновником в Московск коммерч суд. Формирование лит и эстет взглядов происходит под влиянием чтения статей Белинского и Герцена. Властителями дум молодого Остр были Пушкин и Гоголь, в особ Гоголь, с его яркими гиперболами лиц и поступков в раме обыденного быта, с живой речью. Он начал с легкого бытового гротеска в прозе. Названием задан был веселый, даже чуть игривый тон: «Сказание о том, как квартальный надзиратель пускался в пляс, или от великого до смешного один шаг» (1843). В слове Сказание угадывалась пародия на историч жанр, а двойное назв автору внушила поэтика водевилей. Связь чисто литерат, организац он не имел никакого отнош к этому движ. В 1843 г натур школа переживает период теор, творч и организац формирования. Этот очерк предваряет физиологический очерк подробным и прозаическим описанием бедного городск квартала. В отлич от классич формы физиолог очерка он строит повествов вокруг явно выраженной фабулы анекдотич хар-ра, так, что физиолог описание –и обстановки, и дейст лиц, -выступ лишь как фон, на к-м разворач сценка. Повествов пост перебивается драматизиров-и диалогами, передающими живую и колоритную речь. Законченный рассказ О не стал печатать. Частично он был использован в Записках замоскворецк жителя. Опубликов-л в 1847 г в Московском городском листке. В 1846 г была законч, прочитана на вечере у Шевырева, а затем опублик в Моск городск листке «Картина семейного счастья», позднее переименованная в «Семейную картину».Этот день Остр считал началом своей литерат карьеры.Перв пьеса была, в сущности, почти тем же физ очерком, но таким, из которого изъяты все описания. Быт, среда, хар купеческ типы были оьрисованы с пом диалогов дейтв лиц. Действ отсутст, нет драм интриги, нет конфликта.

Дата добавления: 2020-04-24 ; Просмотров: 2723 ; Нарушение авторских прав? ;

Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет

Как называется часть поэмы-эпопеи некрасова

Отец поэта, Алексей Сергеевич Некрасов женился на малороссийской красавице Елене Андреевне Закревской, против воли ее родителей, в то время как он был армейским офицером и квартировал вместе со своим полком на Украине. Там же, в городе Немирове, 28 ноября (10 декабря) 1821 года у него родился сын – Николай Алексеевич Не­красов. Дослужившись до чина майора, Алексей Сергеевич вышел в отставку и поселился в своем родовом имении селе Грешневе, на Волге, между Ярославлем и Костромой. через деревню Некрасовых проходила знаменитая «Владимирка» – дорога из Москвы на Урал и далее в Сибирь. Здесь и прошли детские годы поэта, оставившие в душе его неизгла­димое впечатление. В своем имении, на свободе, отец вел разгульную жизнь, «среди пиров, бессмысленного чванства, разврата грязного и мелкого тиранства» (как потом напишет о нем Некрасов в стихотворении «Родина»); Алексей Сергеевич был человеком крутого нрава, заядлым охотником и игроком, «едва грамотным», по воспоминаниям поэта. Он деспотически держал себя по отношению к собственной семье. «И только тот один, кто всех собой давил, Свободно и дышал, и действовал, и жил. », – как позднее напишет о нем Некрасов в стихотворении «Родина» (1845г.). Мать поэта, Елена Андреевна, выросшая среди неги и довольства, европейски воспитан­ная и образованная, была обречена на жизнь в глухой деревушке, где царил пьяный разгул, а любимым развлечением была псовая охота. Единственным ее утешением и предметом горячих забот была многочисленная семья (всего пять братьев и сестер); воспитание детей было самоотверженным подвигом ее непродолжительной жизни, безграничное же терпение и сердечная теплота победили под конец даже сурового деспота-мужа, а на развитие харак­тера будущего поэта имело громадное влияние. Нежный и печальный образ ма­тери занимает в творчестве Некрасова большое место: он повторяется в целом ряде других женщин-героинь, неотлучно сопровождает поэта во всю его жизнь, вдохновляет, поддерживаете его в ми­нуты горя, направляет его деятельность и в последнюю минуту, у его смертного одра, поет ему глубоко трогательную про­щальную песню (Баюшки-баю). Матери и неприглядной обстановки детства Некрасов посвящает целый ряд стихотворений (поэма «Мать», «Рыцарь на час», «Последние песни» и многие другие).

В 1838 году, «надув отца притворным согласием поступить в Дворянский полк», юный Некрасов отправился в Петербург, с тетрадью стихов («что ни прочту, тому и подражаю»), рассчитывая начать печататься и поступить в университет, что надолго поссорило его с отцом и обрекло на безденежье. Он устроился в университет на правах вольнослушателя и пробыл в нем два года (с 1839 по 1841 г). Материальное положение Некрасова в эти «учебные годы» было крайне плачев­ное: он поселился на Малой Охте с одним из университетских товарищей. Все время уходило главным образом на поиски заработка. «Ровно три года», – рассказывал позднее Некрасов, – «я чувствовал себя по­стоянно, каждый день голодным. Не раз доходило до того, что я отправлялся в один ресторан на Морской, где дозво­ляли читать газеты, хотя бы ничего не спросил себе. Возьмешь, бывало, для вида газету, а сам пододвинешь себе тарелку с хлебом и ешь». Хроническое недоедание привело к полному истощению сил, и Некрасов серьезно захворал; моло­дой, крепкий организм вынес и это испытание, но болезнь еще более обострила нужду, и один раз, когда Некрасов, не оправившиеся еще от болезни, вернулся в холодную ноябрьскую ночь домой от товарища, хозяин-солдат не пустил его в квар­тиру за неплатеж денег; над ним сжалился старый нищий и дал ему воз­можность переночевать в какой-то тру­щобе на 17-й линии Васильевского Острова, где наутро поэт нашел себе и заработок, написав кому-то прошение за пятнадцать коп. Лучшие годы, проведенные в мучи­тельной борьбе за существование, только усилили суровый тон музы Некрасова, которая вскоре «почувствовать свои страданья научила и свету возвестить о них благо­словила».

Для добывания скудных средств к существованию Некрасову пришлось прибегнуть к черному литературному труду, в виде срочных заметок, отзывов о самых разнообразных книгах, стихотворений, переводов. Он пишет в это время водевили для Александринского театра, поставляет книгопродавцам азбуки и сказки в стихах для народных изданий. Как раз в это критическое Некрасов дал себе слово «не умереть на чердаке»: «Идеализма у меня было пропасть… я стал убивать его в себе и развивать практическую сметку». Так окончательно сложился «загадочный», противоречивый характер поэта, котором совещались практичность и романтическое горение идеей; озлобленность на жизнь и кипучая деятельность; мнительность, ипохондрия и необыкновенная общительность, умение завязывать нужные знакомства.

В 1840 году Некрасов выпускает свой первый сборник – «Мечты и звуки», написанный в традициях поэзии Пушкина и Жуковского. Однако, когда поэт показал его самому Жуковскому, тот предсказал ему, что Некрасов потом пожалеет о выходе незрелой книги. Книга, изданная под псевдонимом «Н.Н.», действительно, почти не раскупалась. Когда же вышла разгромная рецензия на нее Белинского, отчаявшийся поэт сам изъял из продажи и уничтожил большую часть тиража. Именно этот неуспех впоследствии заставил его искать своего пути в поэзии и новых средств художественной выразительности. Позднее, в статье «Русские второстепенные поэты», Некрасов подчеркивал, что после эпохи Пушкина и Лермонтова, когда «написать гладенькое стихотворение сумеет всякий», в «эпоху положительную» – время господства прозы – для истинного поэта единственная возможность самореализации – это выиграть состязание с прозой на ее территории, что и стало его собственной творческой программой.

В эти же годы Некрасов постепенно входит в литературные круги: завязывает знакомства с И.И. Панаевым, Григоровичем, Ф.А. Кони и становится помощником последнего по редакции «Литературной газеты». Сотрудничает он также в «Пантеоне», «Отечественных записках», «Инвалиде», куда пишет циклы стихотворных пародий, фельетонов, рецензий, юмористических заметок, работая без устали и на износ. Ф.А. Кони ввел его и в театральные круги, и Некрасов пишет ряд водевилей, один из которых был поставлен на сцене Александринского театра. К этому же времени относится личное знакомство Некрасова с Белинским, перешедшее затем в тесный союз двух единомышленников.

Примерно к 1844 году Некрасов выбился из бедности и приобрел влияние в журналистко-литературной среде. В 1845 под его редакцией выходит «Физиология Петербурга» – сборник очерков, ставший программным для нового литературного объединения – «натуральной школы». В нем Некрасов выступил заодно и как прозаик, с очерком «Петербургские углы», написанным во многом по впечатлениям собственной юности. Все сотруднике сразу оценили, что сборник смог выйти только благодаря энергии и деловой хватке Некрасова, который добился, помимо литературной ценности книги, ее огромного коммерческого успеха. Окрыленные первой удачей, литераторы нового направления, во главе с Некрасовым и Белинским, начали готовить к изданию новый альманах – «Петербургский сборник», где появляются произведения крупных литераторов – Герцена, Достоевского (его первый роман «Бедные люди»), Тургенева. В этом же сборнике печатаются новые, реалистические стихи Некрасова, что знаменовало новое рождение его как художника. Так 1846-й год стал началом зрелого периода творчества Некрасова.

У объединения «натуральная школа» возникала отчетливая необходимость в своем собственном периодическом печатном издании, и в 1847 году молодые литераторы взяли в аренду у Плетнева журнал «Современник», издававшийся Пушкиным в последний год его жизни. Поскольку выкупили журнал на деньги Панаева, то он и стал вместе с Н.А. Некрасовым соредактором журнала. Но в реальности истинным руководителем издания был один Некрасов, оказавшийся очень талантливым редактором, с прекрасной интуицией и чувством конъюнктуры. Он сумел совместить коммерческую выгоду с передовым направлением, воспитанием и просвещением своих читателей. В журнале Современник» собрались лучшие литературные силы эпохи: Островский, Герцен, Огарев, Тургенев, Гончаров, Григорович, Дружинин, Сологуб, а позднее и граф Л.Н. Толстой. Каждый год число подписчиков стремительно увеличивалось.

Начало поэтической деятельности Некрасова

Одновременно росла и слава Некрасова как поэта. От комических пародий на чиновников в 1843-1844 годах он постепенно переходит к образу страдающего горожанина-бедняка («Чиновник» 1844 и «Пьяница» 1845). Вдруг в 1845 году он неожиданно обращается к крестьянской теме и пишет стихотворение «В дороге», где передает разговор ямщика со барином-седоком о своей умирающей жене. Новым художественным приемом в этом стихе явилась техника сказа – имитации в литературе живой разговорной речи со всей свойственной ей неправильностью Простонародным, безыскусным языком ямщик рассказывает, как с малых лет Груша воспитывалась в барском доме «вместе с барышней разным наукам, понимаешь-ста, шить и вязать, на варгане играть и читать — всем дворянским манерам и штукам». Но когда господская дочь вышла замуж, то муж решил убрать ее крепостную «подругу» обратно на село («Знай-де место свое ты, мужичка!») и выдал ее за простого ямщика. Она никак не может оправиться от такой резкой перемены, привыкнув уже к дворянской жизни («Белоручка, вишь ты, белоличка!») и изнемогает от тяжести выпавшей ей крестьянской доли: «Ни косить, ни ходить за коровой. Грех сказать, чтоб ленива была, Да, вишь, дело в руках не спорилось! Как дрова или воду несла, Как на барщину шла – становилось /Инда жалко подчас. да куды. »

Рассказанная ямщиком история пробуждает ужас и негодование оттого, что кто-то может так бесцеремонно распоряжаться чужой судьбой, творя насилие над личностью, тем более личностью развитой и утонченной:

Читайте так же:  Черная дыра как устроена

Погубили ее господа,

А была бы бабенка лихая!

Ямщик жалеет свою жену, но помочь ей не в силах, ибо не может найти с ней общего языка и обречен с тоской наблюдать ее медленное угасание:

Слышь, как щепка худа и бледна,

Ходит, тоись, совсем через силу,

В день двух ложек не съест толокна —

Чай, свалим через месяц в могилу.

А с чего. Видит бог, не томил

Я ее безустанной работой.

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой.

А, слышь, бить — так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку. «

Последнее замечание обнажает нам всю безысходную горечь судьбы «барышни-крестьянки»: ее любящий муж, в силу грубой простоты деревенских нравов, фактически убивает ее, привыкшую к «благородному обращению», сам того не осознавая, равно как он не осознает неправильности своей простонародной речи («Уважал, тоись, вот как, с охотой»). Стихотворение повествует о страшной культурной пропасти между дворянами и народом, о пугающей темноте и невежестве последнего, губящих в нем лучшие задатки, а также о дикости самоуправства дворян над своими крепостными. Сказовая, разговорная речь ямщика в становится выразительнейшим художественным приемом. После прочтения «В дороге» Белинский, со свойственной ему увлеченностью, со слезами обнял автора, сказав ему: «Да знаете ли вы, что вы поэт и поэт истинный», и тогда Некрасов понял, что нашел свою поэтическую стезю.

Во второй половине 40-х Некрасов написал всего несколько стихотворений, но очень многообещающих: «В дороге», «К родине», «Огородник», «Тройка», «Еду ли ночью…». Всех их объединяет описание несчастной женской судьбы. В «Тройке» – это молодая крестьянка, которой заранее предрекается печальная участь после замужества. Стихотворение это четко делится на три части. Начало его выдержано в жанре городского любовного романса, очень распространенного в середине ХIХ века:

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу —

Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

Сквозь румянец щеки твоей смуглой

Пробивается легкий пушок,

Из-под брови твоей полукруглой

Смотрит бойко лукавый глазок.

Взгляд один чернобровой дикарки,

Полный чар, зажигающих кровь,

Старика разорит на подарки,

В сердце юноши кинет любовь.

Ничто не намекает пока на социальную проблематику. Более того, романс захватывает своей страстностью и удивительной напевностью – в нем уже ярко проявляется талант Некрасова-мелодиста. Девушка, нарисованная поэтом, имеет определенно южную внешность («смуглая», «чернобровая дикарка», полная «чар, разжигающих кровь»), что отсылает нас к цыганским образам. Но вот тема внезапно меняется, и в стихотворение вторгаются совершенно иные мотивы:

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика.

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж — привередник

И свекровь в три погибели гнуть.

От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь нянчить, работать и есть.

Неожиданное нарушение жанра любовного романса звучит как резкий диссонанс. Лексика утрачивает поэтичность и снижается – появляются слова из крестьянского обихода, грубо просторечные: «привередник», «неряха», «передник», «уродливо», «в три погибели гнуть». Но мы не можем остановиться, уже захваченные напевным ритмом, и вынуждены следовать за жестокой авторской мыслью, между тем как она становится все мрачнее, очерчивая жизнь крестьянки до печального ее конца:

И схоронят в сырую могилу,

Как пройдешь ты тяжелый свой путь,

Бесполезно угасшую силу

И ничем не согретую грудь.

Тем самым перед девушкой поэтом развернуты одно­временно две перспективы: первая, благополучная, радостная («поживешь и попразднуешь вволю»), относится к области желанного, идеального, а вторая пер­спектива — трагическая — является подлинной житейской реальностью.

Завершается стихотворение возвращением к началу, чем спасается целостность формы (такая структура обычно называется «кольцевой композицией»):

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!

Поскольку это одно из ранних произведений (1846 год), то творческий метод поэта проявляется здесь достаточно откровенно и наглядно: Некрасов экспериментирует, соединяя совершенно разнородные жанры. Мы ясно видим тот рубеж, где начинается внедрение в традиционную форму романса ранее чуждой ему социальной тематики и замена поэтического языка прозаическим.

Тематика и творческая манера лирики Некрасова

Таким образом, главной содержанием лирики Некрасова с самого начала его поэтического творчества становится изображение страдания, благодаря чему Некрасов и стал тем, кем его теперь признаем – великим русским поэтом. Ибо готовность к страданию, мужество перенесения страдания – одна из нравственных основ русской души. Русская земля издавна заслужила прозвище «многострадальной»: слишком уж часто ее народ посещали разные скорби. В бедах у него развились такие христианские добродетели, как смирение, терпение, сострадание и милосердие, признаваемые на Руси высшими из всех человеческих чувств. Поэтому стихи Некрасова затрагивают самые сокровенные струны в душах. Поистине, у Некрасова нет звука, «под которым не слышно кипенья человеческой крови и слез». Без преувеличения Некрасова можно назвать самым русским по духу из всех поэтов ХIХ века.

Основным, мотивом скорбной по общему тону поэзии Некрасова является любовь. Это гу­манное чувство впервые сказывается в обрисовке образа родной матери поэта; трагедия ее жизни заставила Некрасова особенно чутко отнестись вообще к судьбе русской женщины. Поэт много раз в своем творчестве останавливается на лучших силах женской натуры и рисует целую галерею типов женщин – крестьянок: Орина — мать солдатская, Дарья, Матрена Тимофеевна. Тем же гуманным чувством любви проникнуты и нарисованные Некрасовым образы детей: опять галерея детских типов и желание поэта пробудить в сердце читателя сочувствен­ное отношение к этим беззащитным существам. «Слагая образы мои, — говорит поэт: я только голосу любви и строгой истины внимал»; фактически это и есть credo поэта: любовь к истине, к знанию, к людям вообще и к родному народу.

Даже Тургенев, отрицавший в иные минуты поэтический талант Некрасова, чувствовал на себе силу этого таланта, когда говорил, что «стихотворения Некрасова, собранные в один фокус, — жгутся». Будучи по натуре человеком живым и восприимчивым, разделявшим стремления и идеалы своего времени, Некрасов не мог остаться безучастным зрителем общественной и национальной жизни; в силу этого заботы и чаяния лучшей части русского общества, без различия партий и настроений, стали предметом и его за­бот, его негодования, обличения и сожаления. Некрасову нечего было «приду­мывать», так как сама жизнь давала ему богатый материал, и тяжелые бытовые картины в его стихотворениях соответствовали виденному и слышанному им в действительности. Что же касается характерных особенностей его таланта — некоторой ожесточенности и негодования, то и они объясняются теми условиями, в которых создавался и развивался его талант. «Это было, по словам Достоевского, раненное в самом начале жизни сердце, и эта-то никогда не зажи­вавшая рана его и была началом и источником всей страстной, страдальче­ской поэзии его на всю потом жизнь». С детских лет ему пришлось познако­миться с горем, а потом выдержать ряд стычек с неумолимой жизненной провой; душа его невольно ожесточилась, и в ней загоралось чувство мести, кото­рое сказалось в благородном порыве обличения недостатков и темных сторон жизни, в желании открыть на них глаза другим, предостеречь другие поколения от тех горьких обид и мучительных страданий, которые пришлось испытывать самому поэту. Но Некрасов не ограничивается рассказом о своих только страданиях; привыкнув болеть душой за других, он слил себя с обществом, с целым человечеством, в справедливом сознании, что «белый свет кончается не нами; что можно личным горем не страдать и плакать чест­ными слезами; что туча каждая, грозящая бедой, нависшая над жизнию народной, след оставляет роковой в душе живой и благородной».

Содержанию стихов соответствовала и особая творческая манера Некрасова. В долгих поисках формировал он свой «суровый, неуклюжий стих». Критик Алмазов еще в 1852 году недоумевал, «каким образом Некрасов ухитрялся вколотить в поэтическую форму ультрапрозаическое содержание». Сознательно отходит Некрасов от пушкинской гармонии: «Но рано надо мной отяготели узы Другой, неласковой и нелюбимой Музы, Печальной спутницы печальных бедняков, Рожденных для труда, страданий и оков» («Муза» 1852). В его стихах поражает сочетание прозаической, разговорной лексики с фольклорно-песенной, что давало неожиданные художественные эффекты. На прозаической интонации строятся стихи, в которых Некрасов рассказывает о городской жизни, рисуя очерки о петербургской бедноте, карикатуры на важных сановников, жалобы на свой собственный трудный жизненный путь. Некоторые фразы его настолько прозаичны по своему содержанию, что кажутся вырванными из настоящих разговоров («Он действительный статский советник», «Нельзя ли будет через вас достать другое место?»), так что даже трудно уловить в них правильный ямб или анапест.

На фольклорно-песенной интонации строятся стихотворения, посвященные крестьянским судьбам, в этом случае фольклорным становился не только язык, но и мелодика стиха.

Для примера возьмем еще одно стихотворение – «В деревне». Первая его часть написана от лица дворянина-охотника. Он хандрит, жалуется на погоду:

Право, не клуб ли вороньего рода

Около нашего нынче прихода?

Вот и сегодня… ну, просто беда!

С самого утра унылый, дождливый,

Выдался нынче денек несчастливый:

Даром в болоте промок до костей,

Вздумал работать, да труд не дается,

Глядь, уж и вечер — вороны летят.

Две старушонки сошлись у колодца,

Дай-ка послушаю, что говорят.

Мы отчетливо слышим интонацию разговорной речи: ворчливое раздражение, тоску, досаду, ранее невозможные в стихах: «Даром в болоте промок до костей», «клуб вороньего рода», «Глупое карканье, дикие стоны». Но как только начинается диалог крестьянок (во второй части), стих смягчается и становится задушевно, захватывающе напевным:

«Здравствуй, родная». — «Как можется, кумушка?

Все еще плачешь, никак?

Ходит, знать, по сердцу горькая думушка,

Словно хозяин — большак?» –

«Как же не плакать? Пропала я, грешная!

Душенька ноет, болит.

Умер, Касьяновна, умер, сердешная,

Умер и в землю зарыт!

Даже не верится, что Некрасов сохраняет все тот же размер (дактиль): воцаряется народная протяжная песня-плач. Меняется соответственно и язык: сердешная, можется, Савушка, шубушка, избенка, голубушка, зайчики. Преобладают уменьшительно-ласкательные суффиксы. В первой строфе, особенно ощутима звукопись на «у», создающая настроение заунывного плача: кумушка, думушка, душенька, и завершение рефреном: «Умер, Касьяновна, умер, сердешная», впоследствии повторяющимся в каждой строфе. Интонация плача вообще очень часто встречается в некрасовской лирике и явилась тем новым, что внес Некрасов в русскую поэзию (вспомним в связи с этим некрасовский шедевр «Еду ли ночью по улице темной…», предвосхитивший создание образа Сони Мармеладовой у Достоевского). Протяжности и певучести стиха Некрасов добивался использованием трехсложных размеров – дактиля, амфибрахия и анапеста, до него редко встречающихся в русской поэзии. После того, как Некрасов их виртуозно разработал, они заняли равноправное место рядом с классическим ямбом.

Для стихотворений Некрасова характерно многоголосье, когда стихотворения пишутся от лица разных героев. Сколько разнообразных людей и в поэме «Кому на Руси жить хорошо», и в «Крестьянских детях», и в сатире «Балет», и в цикле сатир «О погоде», и в «Псо­вой охоте», и в «Медвежьей охоте», и в поэме «Мороз, Красный нос»! И какое множество толпится людей в од­ной только сатире «Современники»: фабриканты, министры, откупщики, адвокаты, железнодорожные дельцы, инженеры! Даже заглавия стихотворений пестрят у Некрасова именами: «Влас», «Калистрат», «Эй, Иван!», «Орина, мать солдат­ская», «Дедушка Мазай», «Дядюшка Яков», «Катерина», «Княгиня Волконская», «Маша». За разнообразием имен — разнообразие лиц и характеров. В зависимости от социального происхождения персонажа стиль, язык и интонация стиха меняется. Это позволяет говорить о наличии речевой характеристики героев в лирике Некрасова, не менее выразительной, чем в русском реалистическом романе. Вариации тона могут быть бесконечными: болтливая скороговорка, повествовательный сказ, народное причитанье «в голос», шансонетка или уличный романс «под шарманку», широкая раздольная песня, балагурный тон, тон гневный или проповеднический, проникновенные интимные покаянные интонации, иронический фельетон.

Городская лирика Некрасова

Многие не понимали «сурового» лиризма Некрасова. О стихотворении «В больнице» Боткин писал поэту, что его стихи «действуют на душу, как сырой холодный туман на тело – проникают исподволь и страшно холодят». Вместо пушкинского благозвучия мы найдем у Некрасова нагоняющую тоску инструментовку гласных на у и ы[i], а согласных –на шипящие и «р» (так, в стихотворении «Утро» звукопись на «ж» передает душераздирающий скрежет метала о камень: «Жутко нервам – железной лопатой /Там теперь мостовую скребут»).

Благодаря своим картинам петербургской действительности Некрасов стал одним из первых поэтов-урбанистов в русской поэзии (так называют поэтов, избравших своей темой изображение города и его жизни). Особенно выделяются циклы стихотворных очерков «О погоде», «На улице», стихотворения «Утро», «Еду ли ночью по улице темной…», «Секрет (опыт современной баллады)», «Петербургское утро». И надо сказать, что город в его изображении предстает неизменно отталкивающим: либо бесчеловечно морозным зимой, либо пасмурным, сырым и промозглым осенью, либо раскаленно душным, чадящим и задымленным летом.

Надо всем, что ни есть: над дворцом и тюрьмой,

И над медным Петром, и над грозной Невой,

До чугунных коней на воротах застав

(Что хотят ускакать из столицы стремглав) –

Надо всем распростерся туман.

Душный, стройный, угрюмый, гнилой,

Некрасив в эту пору наш город большой,

Как изношенный фат без румян. («О погоде»)

В цикле «О погоде» есть один особенно пронзительный рассказ, вызывающий пронзительное чувство жалости, – об жестоком избиении извозчиком своей лошади:

Под жестокой рукой человека

Чуть жива, безобразно тоща,

Непосильную ношу влача.

Вот она зашаталась и стала.

«Ну!» — погонщик полено схватил

(Показалось кнута ему мало) –

И уж бил ее, бил ее. бил!

Ноги как-то расставив широко,

Вся дымясь, оседая назад,

Лошадь только вздыхала глубоко

И глядела. (так люди глядят,

Покоряясь неправым нападкам).

Он опять: по спине, по бокам,

И вперед забежав, по лопаткам

И по плачущим, кротким глазам!

Это – одна из самых сильных картин изображения человеческой жестокости как таковой в русской литературе (позднее Достоевский в романе «Братья Карамазовы», сопоставляя разные типы жестокости, выберет именно избиение кнутом в качестве примера жестокости «по-русски»). Лошади придаются разумные, кроткие человеческие черты, а сам погонщик их лишается, превращаясь в озверевшего, безрассудного палача.

Образ музы и лирический герой Некрасова

С этим стихотворением перекликается другое, знаменитое своей афористичностью, где речь так же идет о прилюдном избиении:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистал, играя.

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

Некрасов не просто пишет о том, как избивают крестьянку, но говорит о ней как о молодой женщине, чтобы возбудить в нас самое живое сочувствие. Тем самым он сосредотачивает внимание прежде всего на общечеловеческом в несчастной жертве. Заканчивается же стих риторическим сравнением истязаемой крестьянки с Музой. В дальнейшем это уподобление стало устойчивым в лирике Некрасова. «Рыдающим звукам» его стихов соответствует образ «неласковой и нелюбимой Музы, /Печальной спутницы печальных бедняков, /Рожденных для труда, страданья и оков, – /Той Музы плачущей, скорбящей и болящей, /Всечасно жаждущей, униженно просящей…» («Муза» 1852). В конце своей жизни Некрасов вновь возвратится к излюбленной метафоре, отождествив музу с бичуемой кнутом крестьянкой: «Не русский — взглянет без любви /На эту бледную, в крови, /Кнутом иссеченную Музу. » («О Муза! Я у двери гроба!» 1877).

Но наиболее ёмкое определение Некрасовым своей Музы, пожалуй, следующее – «Муза мести и печали», ибо часто она вдохновляет поэта не любовью, а ненавистью. В 1852 году он пишет стихотворение на смерть Гоголя, являеющееся поэтическим переложением одного из авторских отступлений «Мертвых душ»[ii]. Стихотворение построено на противопоставлении двух художников: романтика-идеалиста и сатирика. Под первым поэтом легко угадывается Пушкин.

Блажен незлобивый поэт,

В ком мало желчи, много чувства:

Ему так искренен привет

Друзей спокойного искусства,

Дивясь великому уму,

Его не гонят, не злословят,

И современники ему

При жизни памятник готовят.

Под вторым поэтом подразумевается Гоголь, хоть его имя и не упоминается по цензурным соображениям (месяц спустя за напечатание некролога о смерти Гоголя в «Московских ведомостях» был на месяц посажен под арест Тургенев). Но у читателей того времени с художником-сатириком ассоциировался прежде всего сам Некрасов. Этот поэт не угождает моде и вкусам публики, но решается говорить ей нелицеприятные истины, изобличать ее пороки и слабости, служа не ей, но – в случае Некрасова – крестьянам и беднякам, которые никогда не прочтут посвященных им стихов. Некрасов как бы отрекается от своего «я», делаясь голосом вечно «безмолвствующего» народа. Поэтому он никогда не будет моден и прославлен среди читающего высшего сословия. Он призывает его к самоотречению, к жертвам, осуждает его спокойную и беззаботную жизнь, что, разумеется, не может понравиться большинству. Сознательно вызывает он на себя шквал возмущения и критики:

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Ее страстей и заблуждений

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.

И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Враждебным словом отрицанья…

Таким образом, вместо известного выражения Гоголя: «озирать всю громадно несущуюся жизнь сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!» Некрасов использует другой оксюморонный образ: любви-ненависти («Онпроповедует любовь враждебным словом отрицанья»). Конец стихотворения уже напоминает лермонтовскую «Смерть поэта» по ожесточенности конфликта поэта с обществом, когда поэт подвергается настоящей травле и гибнет в неравной борьбе:

Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он — ненавидя!

С точки зрения Некрасова, в этом как раз и заключается истинный патриотизм – обличить пороки, чтобы исцелить от них общество. Но Некрасов заостряет этот мотив: общество нужно активно изменить, и возможно, не только через искусство. Некрасов призывает к активной гражданской позиции («Страшись их участь разделить, Богатых словом, делом бедных, И не иди во стан безвредных, Когда полезным можешь быть. »).

В стихотворении «Поэт и гражданин» Некрасов окончательно формулирует свою поэтическую и идеологическую программу. Стихотворение построено как диалог поэта с гражданином, являющегося представителем общественности и требующим от поэта служения обществу своей поэзией. Этот диалог можно понять как диалог внутренний, поскольку за обоими голосами стоит сам Некрасов, который осознает себя одновременно и художником и патриотом. Произведение явно соотносится по форме и по тематике с пушкинскими стихами «Разговор книгопродавца с поэтом» и «Поэт и толпа», тоже построенными в форме диалога. Некрасов, таким образом, вступает не только в демонстративный спор сам с собой, но и в полемику с Пушкиным, цитируя в своем стихотворении от лица Поэта пушкинские строки:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Некрасов приводит их для того, чтобы их опровергнуть устами Гражданина:

… я восторг твой разделяю,

Но, признаюсь, твои стихи

Живее к сердцу принимаю.

Нет, ты не Пушкин. Но покуда

Не видно солнца ниоткуда;

С твоим талантом стыдно спать;

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать.

Таким образом, Отечество находится, по мысли Гражданина, в опасности, в бедственном состоянии, и посему им объявляется своего рода «военное положение» в искусстве (хотя по видимости и нет никакой войны). Но Некрасов именно зовет в бой, «в огонь» – за освобождение народа, в бой, который закончится, только когда народ избавится от своей скорбной участи.

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет: гражданин достойный

К отчизне холоден душой —

Ему нет горше укоризны.

Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденье, за любовь,

Иди и гибни безупречно –

Умрешь не даром: дело прочно,

Когда под ним струится кровь.

Поэт признает в конце концов правоту гражданина, но жалуется на отсутствие дара и вдохновенья, на потерю сил («Под игом лет душа погнулась, остыла ко всему она, И Муза вовсе отвернулась, презренья горького полна»).

Некрасов постоянно изображает себя слабым, грешным, лишенным сил, не могущем далее бороться за свои идеалы. Достойных борцов он видит лишь в своих соратниках: Белинском, Добролюбове, Чернышевском. В их облике он всякий раз подчеркивает самоотверженность и :

Суров ты был, ты в молодые годы

Учил рассудку страсти подчинять.

Учил ты жить для славы, для свободы,

Но более учил ты умирать. («Памяти Добролюбова»).

Но любит он возвышенней и шире,

В его душе нет помыслов мирских.

«Жить для себя возможно только в мире,

Но умереть возможно для других!»

В этих стихах появляется церковная лексика (например, упоминание о «помыслах мирских»): Некрасов описывает борцов за идею освобождения народа как христианских мучеников за веру. Так, в облике Добролюбова он подчеркивает аскетизм («Сознательно мирские наслажденья Ты отвергал, ты чистоту хранил, Ты жажде сердца не дал утоленья; как женщину, ты родину любил…»), самоотреченность и готовность к смерти, всемирность любви. Чернышевского он даже прямо сравнивает со Христом:

Его еще покамест не распяли,

Но час придет – он будет на кресте;

Его послал Бог гнева и печали

Рабам земли напомнить о Христе».

Сам Некрасов считал себя недостойным своих товарищей-подвижников. В его лирике с годами все усиливаются покаянные мотивы. В стихотворении «Замолкни, Муза мести и печали…» он повествует о минуте слабости и отчаяния, когда истощаются все душевные силы, и близкой кажется одинокая смерть. Месть и злоба, которыми он привык «питать свою грудь» и свои стихи, не проходят даром для души: они выжигают ее, отучая от любви: «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть». При этом лирический герой презирает и себя, и собственные страдания: «Мне самому, как скрип тюремной двери, /Противны стоны сердца моего». Так дорого обходятся художнику его язвительные сатиры.

Наиболее полно раскрывает поэт свое внутреннее состояние в поэме «Рыцарь на час» – одном из самых задушевных своих стихотворений.

Если пасмурен день, если ночь не светла,

Если ветер осенний бушует,

Над душой воцаряется мгла,

К герою приходит тоска, усиленная бессонницей, «вспоминается пройденный путь, совесть песню свою запевает…», и он решает припасть к груди всеисцеляющей природы:

Слава Богу! Морозная ночь –

Я сегодня не буду томиться.

По широкому полю иду,

Раздаются шаги мои звонко,

Разбудил я гусей на пруду,

Я со стога спугнул ястребенка,

Отдаешься невольно во власть

Окружающей бодрой природы;

Сила юности, мужество, страсть

И великое чувство свободы

Наполняют ожившую грудь;

Жаждой дела душа закипает…

Некрасов создает в этом стихотворении один из своих лучших пейзажей, вслед за Пушкиным, который тоже некогда опоэтизировал позднюю осень:

Даль глубоко прозрачна, чиста,

Месяц полный плывет над дубровой,

И господствуют в небе цвета

Голубой, беловатый, лиловый.

Воды ярко блестят средь полей,

А земля, прихотливо одета

В волны белого лунного света

И узорчатых, странных теней.

Поэт переносится в воображении в детство, в родную деревню, представляет старую церковь с «колокольней руиной», тень от которой протягивается через освещенные луной луга, на старинный церковный погост[iii], где под крестом затеряна могила его матери. Образ матери связывается у Некрасова с самыми святыми идеалами и лучшими сторонами его души. Далее следует страстная исповедь-плач, похожая одновременно на молитву Богородице, покаяние блудного сына в грехопадении.

Я кручину мою многолетнюю

Ha родимую грудь изолью,

Я тебе мою песню последнюю,

Мою горькую песню спою.

О прости! то не песнь утешения,

Я заставлю страдать тебя вновь,

Но и гибну — и ради спасения

Я твою призываю любовь!

Я пою тебе песнь покаяния,

Чтобы кроткие очи твои

Смыли жаркой слезою страдания

Все позорные пятна мои!

Чтоб ту силу свободную, гордую,

Что в мою заложила ты грудь,

Укрепила ты волею твердою

И на правый наставила путь…

Так покаяние незаметно переходит в призыв к самому себе о возрождении и восстании от душевной слабости для новых свершений, под которыми подразумевается дальнейшая борьба за дело освобождения крестьян, становящаяся для Некрасова и гражданским, и по-своему интерпретированным христианским долгом. Отсюда возникает метафора «тернистой дороги» – в христианстве это путь подвижника, который трудами и молитвами стяжает благодать Божию и спасение души, избавляясь от страстей и суетных, греховных помыслов. Для Некрасова «тернистая дорога» – это путь революционной борьбы, связанный с служением высокой, надличностной идее, с отказом от комфорта и земных наслаждений, с готовностью принять страдания тюрьмы и каторги. Поэтому когда образ матери пробуждает в герое былое стремление к очищению и обновлению, то это надо понимать как решимость полностью отдаться общественной борьбе.

Читайте так же:  Как называется индийский дед мороз

Увлекаем бесславною битвою,

Сколько раз я над бездной стоял,

Поднимался твоею молитвою,

Снова падал — и вовсе упал.

Выводи па дорогу тернистую!

Разучился ходить я по ней,

Погрузился я в тину нечистую

Мелких помыслов, мелких страстей.

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих,

За великое дело любви!

Но с приходом утра решимость пропадает, вновь душу охватывают бессилие и отчаяние. Подобно Лермонтову в его стихотворении «Дума», Некрасов изображает свою личную боль и слабость как горькую судьбу и трагедию всего своего поколения:

Всё, что в сердце кипело, боролось,

Всё луч бледного утра спугнул,

И насмешливый внутренний голос

Злую песню свою затянул:

«Покорись, о ничтожное племя!

Неизбежной и горькой судьбе,

Захватило вас трудное время

Неготовыми к трудной борьбе.

Вы еще не в могиле, вы живы,

Но для дела вы мертвы давно,

Суждены вам благие порывы,

Но свершить ничего не дано. »

Изображение народа у Некрасова

Сама жизнь давала Некрасову богатый материал для стихов о печальной участи народа. Он, как и все поколение русской интеллигенции 60-х годов, ощущал свою неизбывную вину перед простым народом, который высшие сословия лишили как материальных, заставив трудиться на себя даром, так и духовных благ, оставив без образования и средств для развития. Некрасов чувствовал как личную вину, так и коллективную – всего своего сословия.

Пожелаем тому доброй ночи,

Кто всё терпит, во имя Христа,

Чьи не плачут суровые очи,

Чьи не ропщут немые уста,

Чьи работают грубые руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусства, в науки,

Предаваться мечтам и страстям;

Кто бредет по житейской дороге

В безрассветной, глубокой ночи,

Без понятья о право, о боге,

Как в подземной тюрьме без свечи.

По мысли поэта, каждый совестливый человек должен отдать свой долг народу, помочь ему вернуть несправедливо у него отнятое.

Разница в социальном положении, материальном благосостоянии и культуре между народом и дворянами действительно была катастрофически огромной, как ни в одной западной стране (где по крайней мере не было крепостного права, и если рабочие на фабриках там по-настоящему бедствовали, то крестьянство оставалось весьма зажиточным). Поэтому даже плохие качества народа: темнота, невежество, пьянство, нечистоплотность, грубость, лакейское самоуничижение (у дворовых) понимались передовой интеллигенцией как следствие его угнетения, причиной которого были они сами. Народ становился в их глазах носителем нравственности, трудолюбия и подвижничества, идеализировался ими и делался объектом поклонения.

Среди студенческой молодежи возникло целое движение – хождение в народ: они отправлялись работать в сельские школы, шли в грузчики и в батраки, с одной стороны, чтобы на своем опыте узнать народные тяготы, а с другой стороны, чтобы просветить народ, рассказать ему, как несправедливо попраны его человеческие права и убедить в том, что существующее его положение можно и должно изменить. Это хождение в народ приобрело массовый характер, хотя не все у пылких разночинцев получалось. Народ видел фальшь в том, что «господа» переодеваются в мужицкую одежду и трудятся на черной работе, не имея в том никакой нужды, да еще и пытаются поссорить их с властями. Зачастую мужики сами выдавали «агитаторов» в полицию, в чем наивные и обескураженные юноши и девушки видели лишнее доказательство как своей чужести народу, так и его невежества. Вследствие многих неудач движение вскоре пошло на спад и угасло.

«Размышления у парадного подъезда»

Наиболее четко и ясно формулирует Некрасов свое отношение к народу в «Размышленияху парадного подъезда». Это своеобразный творческий манифест Некрасова. Если мы попробуем проанализировать жанр это стихотворения, то вынуждены будем признать, что нам такого еще никогда не встречалось. Она построена как настоящая обвинительная речь. Это произведение ораторского искусства, причем Некрасов использует буквально все приемы риторики (искусства красноречия). Начало его намеренно прозаично по своей описательной интонации: «Вот парадный подъезд…», что отсылает нас скорее к реалистическому жанру очерка. Тем более что этот парадный подъезд действительно существовал и был виден Некрасову из окон его квартиры, служившей одновременно и редакцией журнала «Современник». Но с первых строк становится понятно, что Некрасову важен не столько сам подъезд, сколько приходящие к нему люди, которые изображаются резко сатирически:

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким — то испугом

Подъезжает к заветным дверям;

Записав свое имя и званье,

Разъезжаются гости домой,

Так глубоко довольны собой,

Что подумаешь — в том их призванье!

Таким образом, Некрасов делает широкое обобщение: «целый город» «подъезжает к заветным дверям». Парадный подъезд предстает перед нам как символ мира богачей и власть имущих, перед которыми раболепно пресмыкается вся столица. Кстати, дом и подъезд, описываемые Некрасовым, принадлежали графу Чернышову, заслужившему дурную славу в обществе тем, что возглавлял следственную комиссию по делам декабристов, причем вынес строгий обвинительный приговор своему родственнику, рассчитывая завладеть оставшимся после него имуществом. Намеки на то, что это лицо одиозное (то есть всем ненавистное), позже появятся в стихе («Втихомолку проклятый отчизною, возвеличенный громкой хвалой»).

В качестве антитезы тут же рисуется и бедная часть города:

А в обычные дни этот пышный подъезд

Осаждают убогие лица:

Прожектеры, искатели мест,

И преклонный старик, и вдовица.

Далее Некрасов переходит к изложению конкретного эпизода: «Раз я видел, сюда мужики подошли, деревенские русские люди…». Последние два эпитета кажутся на первый взгляд избыточными: и так ясно, что раз мужики, то значит – из русской деревни. Но тем самым Некрасов расширяет свое обобщение: получается, что в лице этих мужиков к подъезду подходит с мольбой о помощи и справедливости вся крестьянская Россия. В облике мужиков и их поведении подчеркиваются христианские черты: нищета, незлобивость, смирение, незлобивость. Они называются «пилигримами», подобно странникам по святым местам, «загорелые лица и руки» заставляют вспомнить о жарком солнце Иерусалима и пустынь, куда удалялись святые отшельники («И пошли они, солнцем палимы»). «Крест на шее и кровь на ногах» говорят об их мученической доле. Прежде чем подойти к подъезду, они «помолились на церковь». Они молят впустить их «с выраженьем надежды и муки», а когда им отказывают, то уходят «с непокрытыми головами», «повторяя: «Суди его бог!»». В христианском понимании, под видом каждого нищего к человеку приходит и стучится в дверь сам Христос: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3.20). Некрасов таким образом хочет воззвать к христианским чувствам читателей и пробудить в их сердцах жалость к несчастным мужикам.

Во второй части поэт резко меняет тон и обращается с гневными обвинениями к «владельцу роскошных палат»:

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною,

Волокитство, обжорство, игру,

Пробудись! Есть еще наслаждение:

Вороти их! в тебе их спасение!

Но счастливые глухи к добру.

Чтобы еще больше устыдить сановника, поэт-обличитель расписывает удовольствия и роскошь его жизни, рисуя картины Сицилии, излюбленного лечебного курорта в Европе того времени, где придет к концу его «вечным праздником быстро бегущая» жизнь:

Безмятежней аркадской идиллии

Закатятся преклонные дни:

Под пленительным небом Сицилии,

В благовонной древесной тени,

Созерцая, как солнце пурпурное

Погружается в море лазурное,

Полосами его золотя, —

Убаюканный ласковым пением

Средиземной волны, — как дитя

Так Некрасов неожиданно прибегает к жанру идиллии[iv], которую ничто не предвещало в этом стихотворении, рисуя прекрасный средиземноморский пейзаж. Появляется романтические эпитеты: «пленительный», «ласковый», «благовонный», «пурпурный», «лазурный». Содержанию соответствует и особая ритмика: Некрасов сочетает мужские и дактилические рифмы[v], а иногда дополнительно использует интонационные переносы, деля одно предложение между двумя строками: «Полосами его золотя, ? Убаюканный ласковым пением ? Средиземной волны, – как дитя ? Ты уснешь…», укачивая нас на волнах поэтической мелодии, словно на волнах теплого моря. Однако эта красота убийственна для богача – в прямом смысле слова, ибо речь идет о его смерти на фоне столь прекрасной декорации:

Ты уснешь… окружен попечением

Дорогой и любимой семьи

(Ждущей смерти твоей с нетерпением);

И сойдешь ты в могилу. герой,

Втихомолку проклятый отчизною,

Возвеличенный громкой хвалой.

Наконец поэт покидает вниманием богача и обращается уже не к нему, а к читателям, как бы убедившись в том, что до его сердца все равно не достучаться: «Впрочем, что ж мы такую особу Беспокоим для мелких людей?» и принимает тон продажного журналиста, привыкшего скрывать проблемы и язвы общества и писать о них снисходительно-уничижающе:

В чем-нибудь приискать утешенье.

Не беда, что потерпит мужик:

Так ведущее нас провиденье

Указало. да он же привык!

Говоря уже от себя, Некрасов скорбным и сочувственным тоном рисует перспективу подлинных тягот и обид ушедших ни с чем мужиков, которая разворачивается в эпическую картину народных страданий. Стих приобретает размеренное, величавое движение протяжной народной песни. Былое певучее чередование дактилических и мужских рифм заменяется на чередование мужских и женских, отчего стих приобретает твердость и как бы «наливается силой». Но «сила» эта неотделима от непосильного страдания: ключевым мотивом и общей интонацией песни становится стон:

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъезда судов и палат.

Глагол «стонет» вновь и вновь звучит в начале нескольких строк (то есть выступает в качестве анафоры), более того, составляющие его звуки повторяются, «отдаются эхом» в соседних словах («стонет он… по острогам… под стогом). Складывается ощущение, будто во всех уголках страны неумолчно слышится один и тот же скорбный плач. Мужик, настолько униженный и бесправный, предстает как «сеятель и хранитель», созидательная основа жизни всей земли русской. О нем говорится в единственном числе, условно обозначающем множество – весь русский народ (такой прием – единственное число вместо множественного – тоже является риторическим и называется синекдохой). Наконец, живым воплощением народных страданий становятся в некрасовской лирике бурлаки, чей стон разносится над всей русской землей, разливаясь «великою скорбью народной». Некрасов обращается к Волге, делая ее одновременно символом земли русской, русской народной стихии и в то же самое время народных страданий:

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Волга! Волга. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля…

Слово «стон» повторяется многократно, до утрирования, и разрастается до всеобъемлющего понятия: стон отдается по всей Волге – «великой русской реке», характеризует всю жизнь русского народа. И поэт задает последний вопрос, который повисает в воздухе, о смысле этого стона, о судьбе русского народа, а соответственно и всей России.

Где народ, там и стон. Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Все, что мог, ты уже совершил, —

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил.

Этот вопрос может показаться риторическим, может показаться чрезмерно политизированным (как призыв к немедленному восстанию), но из нашей временной перспективы мы можем только констатировать, что он действительно всегда остается актуальным, что удивительное смирение «терпеньем изумляющего народа», способность вынести немыслимые страдания в самом деле является его сущностной чертой, не раз оказывающейся как спасительной, так и тормозящей развитие общества и обрекающей его на апатию, распад и анархию.

Итак, от изображения некоего парадного подъезда стихотворение разрастается до широты волжских просторов, всей России и ее вечных вопросов. Теперь мы можем определить жанр этого стихотворения как памфлет. Это журнальный жанр, жанр политической статьи – яркое, образное изложение своей политической позиции, отличающееся пропагандистским характером и страстной риторикой.

Другим программным для Некрасова стихотворением явилась «Железная дорога». Многие исследователи рассматривают ее как поэму. Если «Размышления у парадного подъезда» мы сравнили с жанром памфлета, то к «Железной дороге» как нельзя более применимо обозначение другого журнального жанра – фельетона.

Казалось бы, малозначащий разговор в поезде между мальчиком и его отцом-генералом наводит поэта на «думу» о роли народа в России и об отношении к нему высших слоев общества.

Железная дорога как повод для полемики была выбрана Некрасовым не случайно. Речь шла об одной из первых железнодорожных линий – Николаевской, соединившей Москву и Петербург. Она стала настоящим событием в жизни России того времени. Некрасов был не одинок, посвящая ей стихи. Ее воспевали в стихах также Фет, Полонский, Шевырев. К примеру, широко известным было в то время стихотворение Фета «На железной дороге», где опоэтизированный образ дороги органично и оригинально сочетался с любовной тематикой. Стремительная езда сравнивалась с волшебным полетом, переносящим лирического героя в атмосферу сказки.

Мороз и ночь над далью снежной,

А здесь уютно итепло,

И предо мной твой облик нежный

И детски чистое чело.

Полны смущенья и отваги,

С тобою, кроткий серафим,

Мы через дебри и овраги

На змее огненном летим.

Он сыплет искры золотые

На озаренные снега,

И снятся нам места иные,

Иные снятся берега.

И, серебром облиты лунным,

Деревья мимовас летят,

Под нами с грохотом чугунным

Мосты мгновенные гремят.

Широкой общественностью железная дорога воспринималась как символ прогресса и вхождения России в новый век, в европейское пространство. Поэтому вопрос мальчика о том, кто создал ее, становился принципиальным и воспринимался как спор о том, какой общественный класс в России является ведущим двигателем прогресса. Генерал называет в качестве строителя дороги главного управляющего путями сообщения графа Клейнмихеля. По мнению же поэта, дорога обязана своим существованием прежде всего не министрам, не проектировщикам-немцам, не нанимавшим рабочих купцам-подрядчикам, а наемным чернорабочим из крестьян, выполнившим самое тяжелое и трудоемкое – проложившим по топким болотам насыпь. Хотя зажиточная семья генерала играет в народность (мальчик Ваня одет в кучерский армячок), но не имеет о народе и о его жизни никакого представления.

Поэт вступает в разговор, предлагая генералу «при лунном сиянье» рассказать Ване «правду» о строительстве дороги и ее строителях. Он знает, какими трудами и жертвами далась каждая верста насыпи. Начинает он свое повествование торжественно и завлекательно, как сказку:

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Но далее сказка оборачивается страшной былью. Царь-Голод, приводящий в движение весь мир, согнал на строительство дороги несчетные «толпы народные». Бесправные оброчные крестьяне, вынужденные платить дань помещику и кормить свои семьи, нанимались за гроши, надрывались на непосильной работе, без всяких условий для нее, и умирали тысячами. Добролюбов в одной статье «Современника» ука­зывал, что подобные порядки были в ту пору всеобщими, что и новейшая Волжско-Донская дорога, и дороги, строившиеся одновременно с ней, были усеяны костями погибших на постройке крестьян. Он приводил признание одного из подрядчиков:

«Да, у меня на Борисовской дороге. выпало такое неудачное место, что из 700 рабочих половина померла. Нет, уж тут ничего не сделаешь, коли начнут умирать. Как пошли по дороге из Питера в Москву, так чай больше шести тысяч зарыли». Некрасов художественно обрабатывает этот сюжет.

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские.

Мягкая напевность стиха и ласковость тона делает рассказ, как ни странно, еще более жутким. Фольклорная лексика показывает, что поэт ведет описание как бы уже от лица самих крестьян. Заботясь о «занимательности» рассказа для ребенка, Некрасов и далее сохраняет сказочный колорит, неожиданно прибегая к романтическому жанру баллады.

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные.

Что там? Толпа мертвецов!

Восклицание-междометие «Чу!» – прямая отсылка к балладам Жуковского, где оно было его любимым средством будить читательское внимание и воображение. Как мы помним, явление в глухую полночь мертвецов было одним из самых распространенных сюжетных элементов баллады. Призраки убитых прилетали на место преступления или посещали убийцу в его жилище, карая его вечным страхом и муками совести, как возмездие свыше за его злодеяние. Некрасов пользуется романтическим жанром в новых целях, вкладывая в него социальный смысл. Гибель крестьян предстает как самое настоящее убийство, которое гораздо страшнее любого преступления в балладе, поскольку речь идет не об одном, а о целых тысячах убитых. Тени мертвых крестьян возникают при романтическом лунном свете, бросая своим появлением страшное обвинение невольному виновнику их гибели – высшему классу общества, безмятежно пользующемуся плодами их трудов и катящемуся в комфорте по рельсам, под которыми лежат кости многих строителей. Однако явившиеся призраки крестьян лишены всякого волшебно-демонического колорита. Их пение сразу развеивает балладный кошмар: звучит народная трудовая песня самого прозаического содержания:

…»В ночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд!

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цынгой.

Устами рабочих и выговаривается та истина, которую рассказчик решил поведать Ване. Они пришли не отомстить, не проклясть обидчиков, не наполнить их сердца ужасом (они кротки и почти святы в своей незлобивости), а лишь напомнить о себе:

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено.

Все ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно. «

Подобное обращение к путникам как к «братьям» равносильно просьбе поминать их в молитве, в чем заключается долг всякого христианина перед умершими предками и благодетелями, дабы те могли получить прощение былых прегрешений и возродиться для жизни вечной. Эта параллель подтверждается еще и тем, что далее умершие мужики признаются праведниками – «божьими ратниками», «мирными детьми труда». С них поэт призывает отрока брать пример и воспитывать в себе одну из главных христианских добродетелей – труд.

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять.

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

Железная дорога осмысляется как символ крестного пути русского народа («Вынес достаточно русский народ, /Вынес и эту дорогу железную – /Вынесет все, что Господь ни пошлет!») и одновременно как символ исторического пути России (сопоставимым с символическому значению с мотивом дороги и образом Руси-тройки в «Мертвых душах» Гоголя): «Вынесет все — и широкую, ясную /Грудью дорогу проложит себе». Однако трагизм действительности не позволяет Некрасову быть наивным оптимистом. Отрешаясь от высокого пафоса, с трезвой горечью он завершает:

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе.

Ване, как и героине баллады Жуковского «Светлана», все услышанное представляется «сном удивительным», в который он незаметно погружается в процессе рассказа. По словам известного специалиста по творчеству Некрасова, Николаю Скатову, «картина удивительного сна, что увидел Ваня, прежде всего поэтичная картина. Раскрепощающая услов­ность — сон, который дает возможность увидеть многое, чего не увидишь в обычной жизни, — мотив, широко использовав­шийся в литературе. У Некрасова сон перестает быть просто условным мотивом. Сон в некрасовском стихотворении — по­разительное явление, в котором смело и необычно совмещены реалистические образы со своеобразным поэтическим импрес­сионизмом то, что происходит, происходит именно во сне, вернее, даже не во сне, а в атмосфере странной полу­дремы. Что-то все время повествует рассказчик, что-то видит растревоженное детское воображение, и то, что Ваня увидел, гораздо больше того, что ему рассказывалось»[vi].

Однако вторая часть поэмы возвращает нас к жесткой реальности. Насмешливый генерал, недавно вернувшийся из Европы, воспринимает народ как «дикое скопище пьяниц», «варваров», которые «не создавать, разрушать мастера», подобно племенам варваров, уничтожившим культурные богатства Римской империи. При этом он цитирует известное стихотворение Пушкина «Поэт и толпа», хотя и искажает смысл цитаты: «Или для вас Аполлон Бельведерский Хуже печного горшка? Вот ваш народ — эти термы и бани, Чудо искусства — он все растаскал!»[vii] Понятие народа генерал подменяет, таким образом, понятием толпы, заимствованным из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа» (хотя Пушкин разумел под толпой не народ, не умеющий читать, а как раз широкий слой образованной читающей публики, не разбирающейся в истинном искусстве, подобно изображенному генералу). Он оказывается таким образом, в лагере сторонников «чистого искусства», к которому относились Дружинин, Полонский, Тютчев и Фет. Это убийственный полемический прием: Некрасов изображает своих извечных оппонентов в сатирическом виде, не возражая ничего им прямо: вряд ли бы они захотели услышать свою позицию искаженной полуобразованным генералом. Итак, для Некрасова народ – нравственный идеал, созидатель-труженик; для генерала – варвар-разрушитель, которому недоступно высшее вдохновение творящего разума. Говоря о созидании, Некрасов имеет в виду производство материальных благ, генерал – научное и художественное творчество, созидание культурных ценностей.

Если отрешиться от грубого тона генерала, то можно признать в его словах долю истины: разрушительная стихия тоже таится в народе и выходит наружу, если он впадает в анархию. Да и Пушкин, на которого ссылается генерал, ужасался «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». Вспомним, как много культурных ценностей было уничтожено в России во время революции 1917 года и последовавшей за ней гражданской войны. Некрасов, наоборот, призывавший народ к восстанию на своих угнетателей (хотя и не так явно, как это пытались представить в советские годы, скорее, речь у него идет об умении народа отстоять свои права и не позволять даром себя эксплуатировать), не знал, какого страшного «джинна» он хочет «выпустить из бутылки».

Последняя часть поэмы – откровенно сатирическая, резко отличающаяся по тону от предыдущих. В ответ на просьбу генерала показать ребенку «светлую сторону» строительства дороги, поэт рисует картину завершения народных трудов уже при солнечном свете, который в данном случае задает совершенно иной жанр рассказу. Если при волшебном «лунном сиянье» нам открывалась высшая, идеальная сущность народа как двигателя прогресса и нравственного эталона для всех остальных русских сословий, то при солнечном же свете нашему взору предстают отнюдь не «светлые стороны» народной жизни. Рабочие оказались обманутыми: им не только ничего не заплатили за их поистине каторжный труд, но и жестоким образом обсчитали, так что «Каждый подрядчику должен остался, Стали в копейку прогульные дни!». Неграмотные крестьяне не могут проверить фальшивый расчет и выглядят беспомощными, как дети. Некрасов с горечью передает их необразованную, почти бессмысленную речь: «»Может, и есть тут теперича лишку, Да вот поди ты. » — махнули рукой. ». Приезжает обманщик-подрядчик, «толстый, присадистый, красный, как медь». Ему поэт постарался придать отталкивающие черты: «Пот отирает купчина с лица И говорит, подбоченясь картинно: «Ладно. нешто. молодца. молодца. ». Ведет он себя как царь и всеобщий благодетель: «С Богом, теперь по домам, – проздравляю! (Шапки долой — коли я говорю!) Бочку рабочим вина выставляю И – недоимку дарю. ». И народ наивно радуется прощению выдуманных долгов, не возмущается наглому обиранию и покупается по своей слабости к вину на «щедрый подарок»: «Выпряг народ лошадей — и купчину С криком «ура» по дороге помчал. ». Таким – глупо доверчивым и наивным, не знающим цены себе и своему труду, не могущим за себя постоять – предстает народ в эпилоге. Таково его реальное состояние. Оно взывает к исправлению. По мысли поэта, народу необходимо помочь, коли он не может сделать этого сам.

Пейзажная лирика Некрасова.

Картины природы никогда не были для Некрасова главной поэтической темой: обыкновенно все его внимание поглощали напряженные человеческие отношения. Пейзажные зарисовки, если и возникают в его стихах, то в связи с этими отношениями или как своеобразная к ним иллюстрация. К примеру, за изображением несжатой полосы пшеницы поздней осенью встает судьба несчастного пахаря, надорвавшегося на тяжелой работе и умирающего от мучительного недуга: