Ритуал гостеприимства

Ритуал гостеприимства

Гость – он же пришелец, чужак, он же посланник Бога или сам Бог, принявший человеческое обличие. Никогда не угадаешь с чем пришел гость, кем он окажется: добрым другом, который принесет хозяевам счастье, удачу, долю, или же заклятым врагом.

Чем более непредсказуем, двойственен характер гостя, тем более однозначен, регламентирован обычай гостеприимства, который подчиняет себе пришедшего в дом, отведавшего хлеб-соль.

«В поле враг, дома гость: садись под святые починай ендову»

«Заходите, гости дорогие! Милости просим!», — для наших прадедов и их прадедов оказание гостеприимства было не просто появлением образцового этикетного поведения, нет! Гостеприимство – ритуал, священнодействие, приобщение пришедшего к столу – красному углу, сакральному месту под образами, иконами – и к очагу, кем бы ни был твой гость. Для него и скатерть белая и яства всегда наготове – все лучшее, что есть в доме. Обильное угощение, длительное застолье, обмен дарами – неотъемлемые атрибуты гостеприимства, которое предстает как взаимовыгодный обмен. Хозяин дома, угощая, радушно встречая гостя, оказывал тем самым услугу не только принимающему эту милость, но и самому себе, рассчитывая на взаимное гостеприимство впоследствии. Так же как и одаривание было выгодно не только тому, кто принимал дар, но и тому, кто его преподносил, так как демонстрировало богатство и щедрость дарителя и ставило в зависимое положение принимающего милость, требовало от него ответного дара. «Подарки любят отдарки. Дар дара ждет».

«Гость в дом. А Бог в доме»

В основе ритуала гостеприимства лежали мифологические представления о том, что Бог в человеческом обличие ходит по земле. Эти представления обуславливали поведение и гостя, и хозяина дома. Гостю должно было вести себя пассивно, неподвижно, согласно своему высокому статусу. Часто сакральность фигуры гостя подтверждалась его безымянностью: было не принято спрашивать незнакомого путника, кто он, куда направляется. Через определенное время пришелец сам назывался, а мог уйти, так и не представившись.

Хозяину полагалось стоять в присутствии гостя, потчевать его, подносить чарки с водкой. Если хозяин не стоял, то сидел во главе стола, под образами. Женщины подавали кушанья, но ели обычно после мужчин, от лучших кушаний им доставались обычно объедки, которыми они довольствовались, не вменяя себе в обиду. Если сегодня после еды мы обращаемся с благодарностью к хозяйке, то на Руси благодарили Бога. Если гость произносил слова благодарности хозяевам, то они переадресовывались божественному подателю пищи. Совместная трапеза – средоточие гостеприимства и одновременно обмен со всевышним. Сотрапезники возносили благодарность Господу, за предоставленную пищу, а хозяин дома, сидя во главе стола, подле икон, распоряжался застольем от имени Бога.

«Кто не пьет лихо, тому нет места у русских»

Пьянство – традиционная черта русского гостеприимства. При дворе московских государей старались напоить допьяна иноземных послов и преуспевали в этом. На Руси существовал обычай пить вкруговую, для чего имелись специальные большие серебряные сосуды, в XII в. их называли «чарами», в XV-XVII вв. «братинами».

Поднимая сосуды перед питьем вверх, что принято нами делать и по сей день, сосуд обращали к небу, предлагали его вседержителю. Так же и обычай пить «за здоровье», отмеченный еще в Повести временных лет, был питьем в честь божества, подобно тому, как шаман, жрец пил в честь божества и одновременно вместе с ним и будучи им.

Посредством еды и питья пришелец из «чужого» превращался в «своего», поэтому неудивительно, что трапеза носила принудительный характер. Гость не мог отказаться от пищи, чтобы не обидеть хозяев. Порою застолье затягивалось, переходило в обжорство, было физически непосильным для гостя. В XVI в. посольские обеды в Москве длились по 5-6 часов, и в течение всего этого времени считалось непозволительным выходить из-за стола, а поскольку на протяжении всего этого времени непрерывно ели-пили, то немудрено представить бедственное положение гостя во время столь обильного угощения.

Пьянство и обжорство — остатки языческого культа — осуждались церковью и представлялись примерами бесовского, антихристианского поведения. Народной традицией обжорство объяснялось тем, что вместе с человеком могли есть «нечистики, тогда человек съедал в три раза больше, чем ему было положено, но ел не он, а сидящий рядом, невидимый домовой, леший и другая нечисть. Пьянство же было попыткой выхода за пределы повседневности, поиском иного, потустороннего состояния. Пьяный переносился в иной мир, потому и выглядел нелепо, что поступки его были вне законов этого мира, и легко попадал под влияние демонических сил.

Пьянство и обжорство – нарушение этикета, однако исторически обусловленное, восходящее к языческой, архаической норме. Человек, нарушающий этикет, сам того не подозревая, возвращается назад, в глубь времен, дремучий лес прошлого.

5. Первобытное гостеприимство

5. Первобытное гостеприимство

Важнейшим принципом, связанным с приемом пищи и сложившимся, возможно, еще в период первобытности, является гостеприимство в форме кормления. Конечно, невозможно определить исторический период, когда разделение еды между людьми приобрело характер основополагающего закона, но очевидно, что случилось это очень давно, когда человек стал человеком и научился осознанно заниматься приготовлением пищи и запасанием ее впрок, когда приготовленная еда стала частью действа, объединяющего людей вокруг магического ее преобразователя — огня. Безусловно, разделение еды — это древнейший обычай, способствующий поддержанию отношений между родами, общинами, племенами. Причем речь идет именно о ритуале, связанном с конкретными ситуациями, а не просто о какой-то абстрактной щедрости. Еда доставалась, хранилась и готовилась тяжелым трудом, была сопряжена с риском, а следовательно, и высоко ценилась. Поэтому и делились ею вполне осознанно, совершая своего рода магические действия, призванные сохранить мир и изобилие.

Ни один другой древний ритуал не сохранялся так долго, как связанный с законами гостеприимства и с обрядами кормления. В определенных формах он продолжает существовать по сей день. Причем важно подчеркнуть, что ключевым в традиции приема гостя, кто бы он ни был, является обычай разделения с ним пищи.

Кормление — духов, соплеменников, чужестранцев — стало законом, долгом, обязанностью человека. Оно не связано ни с голодом гостя, ни с излишками еды у кормящего хозяина. Это было магическое действо, первой задачей которого было умилостивить ниспославших пищу богов, духов, всех тех сил, в которые верил человек. То есть разделение пищи с другими было направлено на ее сохранение и приумножение. Этот обычай позднее привел к получившей широкое распространение идее жертвоприношений: умилостивить богов едой-жертвой. При этом первоначальная суть, связанная исключительно с удачей в добыче и приготовлении еды, затерялась среди все возраставших человеческих желаний и требований к жизни.

Американский этнограф XIX века Л. Морган, тот самый, который оказал такое большое влияние на идеи Ф. Энгельса, посвятил отдельную главу традициям гостеприимства американских индейцев, экстраполируя свои наблюдения на человека древности. Он приводит высказывание миссионера, прожившего во второй половине XVIII века долгое время среди индейцев, об истоках этих обычаев: «Индейцы верят, что „великий дух“ сотворил землю и все, что на ней, для общего блага людей. Он дал им страну, обильную дичью, и сделал это не для выгоды немногих, а для пользы всех. Все было дано сынам человеческим в общее обладание. Все, что живет на земле, все, что на ней произрастает, все, что живет в реках и водах, текущих по земле, все это было дано всем сообща, и каждый человек имеет право на свою долю. Таков источник индейского гостеприимства, которое является не добродетелью, а строгим долгом. Индейцы никогда не стараются найти уважительную причину, чтобы чего-нибудь не дать, наоборот, они щедро делятся со своими соседями запасами, приготовленными ими для себя. Индейцы щедры и гостеприимны по отношению ко всем без всяких исключений, они всегда делятся друг с другом и часто с чужим человеком последним куском. Они скорее лягут сами голодными, чем возьмут на себя грех пренебрежения долгом, который требует от них удовлетворения просьбы чужестранца, больного или нуждающегося. Чужестранец имеет право на их гостеприимство отчасти потому, что он находится далеко от своей семьи и друзей, отчасти потому, что он оказал им честь своим посещением и должен унести о них хорошее воспоминание. Больной и бедный имеет право на гостеприимство, так как индеец считает, что он обязан помогать им из общего запаса. Дичь, которую он им предложит, взята из лесов и принадлежала всем, пока ее не застрелил охотник. Зерно и овощи выросли из принадлежащей всем земли, и это произошло не по воле человеческой, а властью великого духа» [77] .

Человек, едва научившись мыслить, не мог не ощутить магическую роль еды в поддержании собственной жизни. А значит, для сохранения того мира, который его окружал, с которым он был связан и от которого во многом зависел, необходим был все тот же волшебный элемент — пища. Отсюда и обычай кормления всего и вся, с которым мы сталкиваемся в сказках, мифах, обрядах и ритуалах.

О кормлении огня уже говорилось. Аналогичным образом кормили и землю. В России этот обычай сохранялся кое-где еще в начале XX века. Как правило, замужние женщины, в основном пожилые, — в Духов день, который каким-то непостижимым образом, сплетя в единое целое христианские, языческие и первобытные верования, считали днем, посвященным земле, — устраивали на поле, прямо на земле, вскладчину трапезу. Во время еды часть блюд разносили по полю, «кормили земельку», кусочки еды клали под верхний пласт: «Земля-именинница, дай нам урожай» [78] .

Кормили и воду, кидая в реки остатки пищи или кусочки хлеба. Проходящие в Сибири сегодня фольклорные праздники являются отголосками древних обрядов. На Сахалине летом проходит праздник «Кормление духа — хозяина моря»: самые уважаемые люди — старейшины из числа коренных народов Севера — берут специально приготовленную пищу и бросают ее в море. В Красноярском крае по сей день проводится кетский праздник «День реки», воспроизводящий древнейший обычай кормления воды. В Якутии, во время юкагирского праздника «Шахадьибэ», посвященного встрече солнца, старейшина обращается к духам огня и воды и кормит их мясом и рыбой.

В Новой Зеландии существовал обряд кормления ветра, сопровождавшийся заклинанием: «Ешь, о невидимый, и внемли мне, пусть эта пища низведет тебя с неба» [79] .

Целый комплекс ритуальных кормлений донесли до нас Законы Ману. Они упоминают необходимость пяти ежедневных великих жертвоприношений (виды пищи для каждого случая оговариваются особо): «обучение — жертвоприношение Брахме»; пища и вода — предкам; пища, брошенная в огонь, — богам; остатки дневной пищи — духам; «гостеприимство — жертвоприношение людям». Подчеркивается, что тот, «кто не снабжает пищей пятерых — богов, гостей, тех, кого он обязан содержать, предков и себя, — тот дышит, но не живет». Согласно древним предписаниям полагалось «бросить [пищу] у двери, сказав: „[Почтение] Марутам!“ — в воду, сказав: „[Почтение] водам!“ — бросить [пищу] на деревянный пестик и деревянную ступку, сказав: „[Почтение] деревьям!“» [80] (Маруты — боги бури и ветра.)

Кормили и убитых животных, надеясь задобрить их и сохранить удачу в охоте. Среди народов Сибири был распространен обычай «угощения» убитого медведя. Во время праздничной трапезы после охоты на медведя череп его ставили на почетном месте на столе, подносили ему еду, а старики всю ночь с ним разговаривали. Черепа, собранные за много лет, хранили в амбаре, перед началом охоты на медведя их задабривали едой и подарками. Оставшиеся после трапезы кости и другие подношения, отправляли медведям в лес [81] . Подобным образом потчевали и другие объекты охоты, надеясь задобрить их и заслужить прощение.

Интересный обычай кормления тотемных (священных) животных встречаем в сказках. Герой или героиня, выносимые волшебной птицей из подземного царства в мир людей, кормят их мясом животных. Последний кусок обязательно отрезается человеком от собственной ноги, как некая человеческая жертва, необходимая для спасения: «Вот Полюша велела для птицы-колпали?цы целого быка убить и с собой его запасить. Потом простились с подземельным царем, сели птице на хребет и понеслись на божий белый свет. Где больше птицу кормят, там она резче в вершки с ними поднималась; вот всего быка птице и стравили. Делать нечего, боятся, чтоб она не опустила их опять вниз. Полюша взяла отрезала у себя кусок ляхи и птице отдала; а та их как раз на этот свет подняла и сказала: „Ну, всю дорогу вы меня хорошо кормили, но слаще последнего кусочка я отродясь не едала!“» (171). Правда, в конце птица кусок человечины всегда выплевывает и на место приставляет.

Кормление покойников известно еще со времен верхнего палеолита, в захоронениях этой эпохи обнаружены остатки пищи, которой снабжали покойников для благополучной жизни после смерти. Согласно общерусскому обычаю, первый блин, испеченный на Масленицу, клали на слуховое окно и приговаривали: «Честные родители наши, вот для вашей душки блинок!» [82] . По сей день на могилы кладут хлеб, пасхальные яйца, ставят рюмку водки, чтобы «разделить» пищу с усопшим. У некоторых народов долгое время сохранялись и более странные обычаи на этот счет. Так, Г. Новицкий, описавший быт остяков в 1717 году, пишет об обычае вдов по смерти мужа создавать себе деревянное подобие человеческой фигуры, одевать на нее одежду покойного, ставить ее на то место, где любил сидеть муж, и кормить ее любимой пищей [83] .

Изначально пища, как предполагается, была достоянием не отдельной семьи, а именно рода, племени в целом. Археологические данные доказывают, что в большинстве мест в эпоху палеолита была распространена коллективная охота и, скорее всего, коллективное собирательство. Вся полученная пища разделялась между членами коллектива по определенным принципам — по полу, возрасту, роду занятий или поровну на каждую семью. Разделение пищи между сродственниками было явлением изначально естественным и необходимым. Однако постепенно из необходимого условия выживания оно стало ритуалом и традицией. Мы еще обратимся к теме коллективных празднований, пиршеств, посиделок, характерных для общественных отношений более поздних времен. Сейчас же посмотрим, как принцип разделения еды между родными и соседями отражен в этнографических материалах.

И.-Г. Георги, составивший в 1770-е годы подробную опись «всех обитающих в Российском государстве народов», описал традиции их гостеприимства. Так, башкиры, по его мнению приветливые и веселые, летом «ходят из юрты в юрту и между разговорами и шутками опоражнивают один мешок кумысу за другим». Во время праздников кормят друг друга, предлагая гостю пищу руками, «один другому тискает оную в рот; причем принимающий глотает так жадно, как голодный волк» [84] . Остатки еды гости уносят с собой. Тунгусы угощают всякого, кто бы ни пришел, «хотя и последним куском». Коряки, несмотря на то что «в обхождении они угрюмы, всякого охотно принимают и угощают наилучшим, что в доме случится».

С. Крашенинников описывал соседские отношения у камчадалов: «Ежели один с другим подружиться хочет, то зовет его к себе в гости и для него истопит жарко юрту и наварит всякого кушанья, какое у них за лутчее почитается, как, например, рыба или мясо с сараною каменьем вареное, нерпичей жир и прочее. И, пришедши в юрту, раздевается как гость, так и хозяин до нага, только в руках имеют мятую траву, вместо плата, которою отираются. Хозяин подчивает гостя тем, что у него пристряпано, даже до чрезмерности» [85] .

Эту чрезмерность в гостеприимстве камчадалов чуть позже описал и Георги. Отметив, что камчадалы «сколь ни бедны, однако же гостям рады, но притом поступают странно», он развил эту мысль. Пищу камчадалов иначе как «худой» он не называет. «Хозяин крепко натапливает зимнюю свою хижину и потчует гостя худой своей ествою. Чем больше он блюет, тем прилежнее он ему подкладывает. Потом всем, что бы у него ни имелось, поступается гостю». Как тут не вспомнить широко распространенную традицию славянского потчевания, когда гости, которые уже были «сыты по горло» и которым «мочи нет», все угощались Демьяном его ухой. Георги, однако, отмечает и выгоду подобного рода щедрости, связанной, вероятно, с разделением пищи между соседями. «У народа, не купечествующего и обменом товаров не промышляющего, обыкновение сие полезно» [86] .

Анализируя схожую традицию у нивхов (малочисленная народность, проживающая в Хабаровском крае; устаревшее название — гиляки) современный исследователь отмечает, что они любили ездить в гости и принимать гостей. Это помогало им выжить в суровых природных условиях. «В черный год, когда не хватает пищи у гиляка ни для себя, ни для собак и купить не на что, гиляк не должен протягивать руки благодетелю; он спокойно отправляется в гости, зная… что со временем ему отплатят тем же». Причина подобных отношений кроется в древних родовых связях: «кормят человека боги, причем главным образом родовые боги, которые дают пищу не одному человеку, а целому роду, приносящему ему жертвы. Поэтому есть, не делясь с присутствующим родичем, и вообще не кормить его — „грех“, который может лишить благоволения богов-кормильцев» [87] . Схожее воззрение, скорее всего, разделяли и древние люди.

Буряты, которых Георги называет «буреттами», охотно приглашают соседей к «общему вкушению». При этом Георги подчеркивает древний демократизм этого народа, у которого «убожество», то есть бедность, не является чем-то стыдным. Буряты делятся не только готовой едой, но и продуктами, «богатые наделяют оскудевшие семейства скотом раза по два и по три, но если и затем не могут поправиться, то служат у других без всякого нарекания и живут в равном с хозяевами своими удовольствии» [88] .

Не менее важным был принцип разделения пищи с посторонним гостем. Через процесс совместного принятия пищи «чужой» становился «своим» — хотя бы на период приема пищи. Позднейшие поговорки, пословицы и устойчивые выражения напоминают об этом: «пуд соли съесть», «преломить хлеб», «однокашники»; все это показывает высокую степень близости чужих изначально людей.

В сказке «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» герой предлагает невидимому и неведомому Шмат-разуму разделить с ним пищу: «Отвечает невидимый голос: „Ах, добрый человек! Откудова тебя бог принес? Скоро тридцать лет, как я двум старцам верой-правдой служу, а за все это время они ни разу меня с собой не сажали“. Смотрит стрелец и удивляется: никого не видать, а кушанья с тарелок словно кто метелочкой подметает, а бутылки с вином сами подымаются, сами в рюмки наливаются, глядь — уж и пусты!». В итоге Шмат-разум добровольно соглашается служить стрельцу и уходит вместе с ним, бросив своих негостеприимных хозяев.

Сказки, одной из неизбежных функций которых была передача нравственных принципов, содержат простые, но наглядные схемы взаимодействия между людьми: идет герой по делу (на подвиг, в изгнание, за украденной невестой), встречает на пути старика (старушку, птенцов орла, богатыря, волка, змея о шести головах) и делится с ним последней краюхой хлеба. Поступок нелогичный и даже бессмысленный, тем более что никаких дружеских чувств герой к упомянутым персонажам не испытывает, а часто, наоборот, они ему мешают. Да и глупо раздавать направо-налево припасы, когда идешь на важное дело. А в конце оказывается, что без этого неразумного, но обязательного для выполнения поступка ничего бы у него не получилось — ни невесты, ни полцарства и вообще домой вряд ли бы вернулся. Поделись едой с окружающим тебя миром, и тебе воздастся — принцип древнейшего общежития человека.

Еда устанавливает дружбу между едоками, а иногда лишь краткое перемирие, но всегда сама по себе является символическим актом мира и единства. Может быть, именно поэтому убийство во время пира является одним из самых больших грехов в истории человечества. А вот преследование сотрапезника после окончания еды не осуждалось. Нередко в сказках герои, мирно пообедав с потенциальным врагом, нападают на него, потом и убивают. Время перемирия закончилось, продолжается жизнь.

В Древней Греции законы гостеприимства существовали в своем древнейшем виде — принять и накормить любого гостя было законом для хозяев. В «Илиаде» и «Одиссее» гостей встречают длительными и обильными пирами, они могут длиться по девять дней, и каждый день убивают жирного быка. Гостей нельзя выгнать, им нельзя отказать в угощении, даже если это нежеланные женихи, гостящие в доме Одиссея (другое дело сам Одиссей, мстящий за поруганную честь).

За соблюдением законов гостеприимства следил сам Зевс, на него ссылаются нежеланные гости, просящие о покровительстве:

Молим, — прими, угости нас радушно, иль, может, иначе:

Дай нам гостинец, как это в обычае делать с гостями.

Ты же бессмертных почти: умоляем ведь мы о защите.

Гостеприимец же Зевс — покровитель гостей и молящих.

Слуга Одиссея, не узнавший своего хозяина, оказывает ему самый радушный прием, хотя тот и явился к нему в рубище после долгих скитаний:

…И радость взяла Одиссея,

Что свинопас его так принимает, и слово сказал он:

«Дай тебе Зевс и другие бессмертные боги, хозяин,

Все, чего ты желаешь, что так меня принял радушно!»

Так, ему отвечая, Евмей-свинопас, ты промолвил:

«Если б и хуже тебя кто пришел, не посмел бы я, странник,

Гостем моим пренебречь. От Зевса приходит к нам каждый

Странник и нищий…»

А вот нарушение законов гостеприимства карается строго и осуждается повсеместно. Собственно, в основе Троянской войны — попрание святости гостеприимства. Парис был гостем в доме Менелая, из которого украл жену хозяина. Именно об этом, а не о своей мужской обиде напоминает Менелай Зевсу, прося об отмщении:

Читайте так же:  Традиции и обычаи тувинцев

Дай отомстить человеку, кто первый худое мне сделал,

Дай, о владыка, чтоб мною сражен был Парис боговидный,

Чтоб ужасался и каждый из позже родившихся смертных

Гостеприимному злом воздавать за радушье и дружбу!

Даже Гераклу, нередко прикрывавшему неблаговидные поступки безумием, не удается уйти от наказания. Однажды он украл стадо коней у Эврита, царя Эхалии. Миролюбивый сын царя Ифит отправился к Гераклу, чтобы уладить этот вопрос, был принят как гость, а после пира убит хозяином:

Гостя он умертвил своего — и в собственном доме!

Не устыдился ни взора богов, ни стола, на котором

Сам он его угощал, нечестивец! Его умертвил он…

За это убийство Геракл был наказан болезнью, от которой ничто не могло его избавить, даже проведенный обряд очищения и многочисленные жертвы. Пришлось обратиться за исцелением к самому Аполлону, который сказал, что единственная возможность вылечиться — это продать себя в рабство, а вырученные деньги отдать жене и детям Ифита [90] . Так и получилось: Геракл поехал на невольничий рынок в Азию и был продан в рабство деве Омфале, лидийской царице, а выручку отправил детям убитого им Ифита.

В отдельных регионах мира законы гостеприимства сохранялись дольше, чем в других, и имели большее значение. Так, на Кавказе они ставились выше даже законов кровной мести. В поэме известного грузинского писателя и поэта XIX века Важа Пшавела с символическим названием «Гости и хозяин» рассказывается о том, как случайно встретились два охотника, представители враждующих племен. Один из них, не узнав врага, пригласил его в гости и разделил с ним добычу во время совместной трапезы. Жене он говорит об удаче, приход гостя воспринимается как благодать, благосклонность богов:

Вот гостя нам судьба послала, —

Ей муж с порога говорит. —

На нашем доме без сомненья

Почила Божья благодать.

Соплеменники хозяина, узнав врага, договариваются его убить. И тогда хозяин, Джохола, уже разделивший с гостем еду и ставший таким образом его побратимом, вступается за него. Он обращается к односельчанам с призывом вспомнить законы предков. Хозяин не отрицает право преследовать врага, но только вне его дома, где совершился священный акт разделения еды (обращает на себя внимание необходимость всех жителей «давать отчет» домашнему огню):

Сегодня гость он мой, кистины!

И если б море крови был

Он должен мне, здесь нет причины,

Чтоб горец гостю изменил.

Пусти, Муса, пусти, убийца,

Его напрасно не терзай!

Когда из дома удалится,

Тогда как хочешь поступай.

Соседи, вы не на дороге

Грозите вашему врагу.

Какой вы, стоя на пороге,

Отчет дадите очагу?

О, горе вам, сыны кистинов!

На безоружного толпой

Напали нынче вы, отринув

Отцов обычай вековой!

В итоге погибают все благородные герои поэмы, включая жену хозяина дома Агазу, кормившую своего незваного гостя и проклятую односельчанами вместе с мужем. Они безуспешно пытались соблюсти законы предков — священные законы гостеприимства. Но и неразумной толпе радости их гибель не приносит — смутные сомнения терзают душу простых горцев. А благородные тени погибших еще долго «пируют» среди Кавказских гор.

И вот среди вершин Кавказа

Мерцает зарево костра,

И снова трапезу Агаза

Готовит братьям, как сестра.

Сквозь сумрак ночи еле зримы,

В сиянье трепетных огней

Ведут беседу побратимы

О дивном мужестве людей,

О дружбе, верности и чести,

Гостеприимстве этих гор…

И тот, кто их увидел вместе,

Не мог насытить ими взор.

Перевод Н. Заболоцкого [91] .

Л. Морган собрал много свидетельств удивительного по своему размаху и повсеместности распространения гостеприимства американских индейцев. Поначалу европейцы относились недоверчиво к проявлениям доброжелательности, поскольку сами были не без греха и не без агрессивных мыслей в отношении туземцев. Но, как пишет хронист, «убедившись в искренности предложения индейцев, испанцы сошли на сушу и в течение двадцати дней своей стоянки пользовались исключительно радушным гостеприимством». Индейцы в изобилии снабжали их олениной, кроликами, гусями, утками, попугаями, рыбой, хлебом из маиса или индейской пшеницы и всякими другими вещами. Гостеприимством индейцев пользовался и печально знаменитый Фернандо Кортес — вождь одного из местных племен «угостил его роскошным обедом, к которому были поданы дичь, рыба, пироги, мед и фрукты». Сопровождавшие его солдаты получали необходимую провизию столько времени, сколько находились в дерене. Порой старинный обычай становился крайне обременительным для индейцев, ведь испанцы передвигались по территории большими отрядами. К тому же, пишет Морган, туземцы очень быстро отметили «необычайное обжорство белых, уничтожавших примерно в пять раз больше пищи, чем любой индеец» [92] .

К моменту прибытия в Америку европейцев, отмечает Морган, «гостеприимство было среди ирокезов прочно укоренившимся порядком. Если кто-нибудь входил в дом индейца в любой индейской деревне, будь то односельчанин, соплеменник или чужой, женщины дома обязаны были предложить ему пищу. Пренебрежение этим было бы невежливостью, более того, обидой… Когда среди американских индейцев появились европейцы, закон гостеприимства распространился и на них. Эта характерная черта варварского общества, в котором пища являлась главным жизненным интересом, представляет собой замечательный факт». По свидетельству участников одной из первых экспедиций по Северной Америке в 1584 году, по приказу вождя им обычно присылали «каждый день уток, кроликов, зайцев и рыбу, иногда дыни, лесные орехи, огурцы, горох и различные коренья…». Однажды они оказались в доме вождя в его отсутствие. Жена вождя немедленно «предложила нам сесть у пылающего огня. Затем она взяла нашу одежду и вымыла ее, а нам предложила вымыть ноги в теплой воде. Она делала все возможное, чтобы все было в порядке и чтоб снабдить нас продовольствием. Когда мы обсушились, она ввела нас во внутреннюю комнату и предложила нам сесть на стоящую у стены длинную скамью. Нас угощали пшеничной кашей… оленьим мясом и жареной рыбой. Затем нам подали сырые дыни, вареные коренья и разные фрукты. Для питья употребляется кипяченая вода с имбирем и настойка целебных трав. Нельзя представить себе более радушный и гостеприимный народ» [93] .

Морган указывает на две причины распространенности обычая гостеприимства среди индейских племен. Во-первых, «существование общих запасов, дающих средства для его применения», а во-вторых, то, что советские переводчики 1930-х годов назвали «коммунистический строй жизни» [94] . Сейчас перевели бы как «общинный». То есть речь идет о том строе, который классики марксизма позже обозначили как «первобытный коммунизм», древнейшую стадию в развитии человечества, иначе именуемую первобытно-общинным строем. Таким образом, гостеприимство зародилось в тех условиях, когда вся добытая пища была общей и распределялась между всеми членами общества, в котором отсутствовала частная собственность. Это, правда, не объясняет кормление чужаков и неодушевленных предметов, что было вызвано метафизическими мотивами — желанием поддержать жизнь во всем сущем и необходимостью отблагодарить высшие силы (тех, кого позже нарекут богами) за посланную людям пищу.

Существовала и эгоистическая подоплека — накормишь ты, накормят и тебя, но чаще всего в своем классическом виде обряд гостеприимства в форме кормления — древнейшее символическое действие единения всего сущего и поддержания мира среди живущих на земле. Не случайно порой гостеприимство шло вразрез с логикой и разумом, когда отдавалось последнее или когда кормление было против воли и желания кормящегося.

Отказ гостя от еды — преступление, грех, беда, причем не меньшие, чем отказ гостю в еде. В шумеро-аккадской мифологии, древнейшей из известных по письменным памятникам, есть характерный эпизод: один из героев мифологии, Адапа, оказывается в чертогах главного шумерского бога неба Ану. Тот предлагает ему хлеб жизни и воду жизни, от которых Адапа из боязни быть отравленным отказывается, теряя таким образом возможность бессмертия, причем не только для себя, но и для всего людского рода, и изгоняется назад на землю.

Христианство поддерживает ту же идею: Господь посылает учеников своих в мир и дает им напутствие — не брать с собой ничего, не сомневаясь, что они будут накормлены и напоены, если будут чтить древнюю традицию: «В какой дом войдете, сперва говорите: мир дому сему… В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть… И если придете в какой город и примут вас, ешьте, что вам предложат…» (Лк. 10:4–8).

Два примера из истории русских путешествий по Сибири в начале XIX века. Ф. П. Врангель попал в гости к юкагирам: «Престарелый зажиточный юкагирский старшина Коркин радушно пригласил нас к себе в дом и угостил всем, что только у него было лучшего, т. е. сухой олениной и оленьим жиром, довольно старым и сохраняемым в пузырях. С редким добродушием Коркин безвозмездно угощал таким образом всех проезжающих. При всеобщем недостатке и неизвестности, будут ли еще удачны оленья охота и рыбная ловля, такая щедрость покажется неуместной, даже безрассудной, но в ней-то именно и состоит истинное гостеприимство, равно отличающее народы, живущие от Москвы до Камчатки и от Кавказа до Ледовитого моря. Здесь, особенно между кочующими племенами Сибири, сохранилась еще сия истинно патриархальная добродетель, побуждающая хозяина с редким самоотвержением уступать гостю первое место и лучший кусок» [95] .

Сподвижник Ф. П. Врангеля и однокашник А. С. Пушкина по Лицею Ф. Ф. Матюшкин оказался в гостях у чукчей, чье гостеприимство стало значительным испытанием для отважного путешественника: «Леут, один из богатейших и почетнейших старшин, пригласил меня к себе, и я радовался случаю узнать внутреннюю семейную жизнь чукчей, но когда я, по наставлению и примеру гостеприимного хозяина, вполз вышеописанным образом под полог, то проклял свое любопытство. Можно себе представить, какова атмосфера, составленная из густого вонючего дыма китового жира и испарений шести нагих чукчей. Окончив, свои занятия, хозяйка принесла в грязной деревянной чашке вареную оленину, без соли (чукчи, как вообще все кочевые народы, не употребляют и не любят соли. — А. П.), и, прибавив к тому порядочную порцию полупротухлого китового жира, ласково пригласила меня закусить. Дрожь пробежала по моему телу при виде такого блюда, но я должен был, чтобы не обидеть хозяина, проглотить несколько кусков оленины. Между тем с невероятным проворством хозяин мой руками набивал себе рот мясом и китовым жиром, превознося ломаным русским языком необыкновенный дар своей жены приготовлять китовый жир так, что он именно получает необходимую приятную степень горечи» [96] .

День сегодняшний, Узбекистан. Журналиста и фотографа из журнала «Вокруг света» принимают местные жители: «В Узбекистане есть выражение — „гость важнее отца“. Если учесть, что важнее отца в Узбекистане нет ничего, то эта фраза выводит гостя в ранг совсем уж заоблачный… Ради гостя надо жертвовать всем. Здоровьем, временем, последними деньгами. Главное — показать себя гостю только с самой лучшей стороны. И не принять этого — смертельная обида». Праздники, встречи, приемы и везде угощение: «Если вы на 5 минут зашли в дом, даже по делу, и при этом вы из Москвы и пишете про Узбекистан — без обильной трапезы вас не отпустят. Мы ехали в гости к нашему другу Нуриддину-ака и на секунду заехали к его старшему брату. Секунда длилась и длилась. Потом появились хлеб, плов, зелень. Разговор зашел о предках, об отце Нуриддина-ака, который был учителем в соседней школе. Кончилось тем, что мы должны были поклясться, что приедем ловить рыбу на его речку. Давно стемнело. Но мы знали, что „уйти нельзя — обидите“. Эти слова все время звучали в наших ушах. „Не съесть нельзя. Обидите. Не допить нельзя. Обидите“. А обидеть хозяев — самое страшное оскорбление» [97] .

Таким образом, в глубокой первобытной древности складывается один из важнейших принципов человеческого общежития: совместная, разделенная с другими трапеза — это основа мира, продолжения жизни, изобилия, благоденствия. Позже, усложнившись и приняв различные региональные и исторические формы, это явление получило название гостеприимства. «Кормление» стало формой социального общения на самых разных уровнях — семейном, общинном, государственном. Из глубин истории дошел странный парадоксальный принцип — съел что-то, сделал хорошо, отказался, нарушил правила взаимодействия. Поэтому и печка в русской сказке помогает, только если съесть ее пирожок, а яблонька укрывает, если отведать яблочка.

Из каких-то древних представлений о мире от тех времен, когда отказ от совместной еды был страшным оскорблением и мог стать причиной междоусобицы и смертоубийства, дошли до нас такие странные традиции, как потчевание и принудительный характер трапезы. Ограничимся только своим, отечественным примером из недавнего прошлого. Бытописатель славянских обычаев А. В. Терещенко в середине XIX века отмечал доходящее до крайности хлебосольство россиян: «Почти во всей России еще владычествует гостеприимство, особенно между простым сословием и помещиками, которые ничего не щадят для угощения званых и незваных гостей, и хозяева были бы обиженными, если бы их гости мало пили и ели. Таковых обыкновенно просят неотступно и часто заставляют пить и есть противу сил. Сначала просит хозяин, потом хозяйка. Если пирует у них какой-нибудь почетный гость, то употребляют всевозможные попечения, чтобы потчевать его беспрерывно — и это сплошь ведется между поселянами, мещанами и купцами, и, к чести помещиков, еще сохранилась между нами эта прекрасная прадедовская черта. Когда почетный гость уже не в состоянии не только есть, но и пить, тогда хозяин со своей женой и детьми становится пред ним на колени и умоляет его: еще хоть немножко! чего-нибудь! И дотоле все стоят на коленях и кланяются ему в ноги, пока упросят» [98] .

Байбурин А, Топорков А. У истоков этикета

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГОСТЕПРИИМСТВО И ЗАСТОЛЬНЫЙ ЭТИКЕТ

Глава V. Гостеприимство и обмен дарами

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДАРА

Такие явления, как обмен подарками, гостеприимство и застолье, представляют собой формы универсального обмена, пронизывающего все стороны жизни архаического общества. Впервые механизмы обмена и дарения были исследованы французским социологом М. Моссом, позднее его наблюдения развивались и конкретизировались на самом разнообразном историко-этнографическом мате риале.

Парадоксальность архаического дара заключается в том, что он не менее «выгоден» тому, кто делает подарок, чем тому, кто его принимает, ибо доказывает богатство и щедрость первого и ставит второго в зависимое положение. Щедрость, готовность отдать «последнюю рубашку» — не просто нравственный императив, но определенная социальная установка, обусловленная архаическим отношением к собственности. В 1883 г. В. Л. Серошевский наблюдал, как один якут, которому обычно не везло на охоте, случайно загнал в озеро жирного дикого оленя и смог наделить соседей подарками. Ничто не могло срав ниться с самодовольством этого человека, когда он подно сил наконец другим «свою добычу», не оставив себе почти ничего. 1

Щедрость является также обязательным качеством рыцаря и феодального монарха. Итальянец Д. Интериано ( XV в.) писал о черкесской знати: «И весьма восхваляют щедрость и дарят охотно все свое имущество, за исключением коня и оружия. А что касается их одежды, то тут они не только щедры, а просто расточительны, и по этой причине оказывается, что они по большей части хуже одеты, чем их подданные. И несколько раз в году, когда они справят себе новое платье или красную шелковую

110

рубаху, какие у них в обычае, то сейчас же все это выпра шивается в дар вассалами. Если же откажутся отдать или покажут свою неохоту, то это у них считается вели чайшим позором. И потому стоит только попросить у них что-либо подобное, как они сейчас же предлагают взять, снимают с себя и берут взамен жалкую рубаху низкого просителя, по большей части худую и грязную, и таким образом почти всегда знатные одеты хуже других, за исключением обуви, оружия и коня, которых никогда не дарят». 2 По наблюдениям Г. Ю. Клапрота, в начале XIX в. у черкесов (адыгов) было «в обычае, чтобы князь делал время от времени подарки своим дворянам, которые, так же как и рассказы, почему и по какому поводу они были сделаны, передаются от отца к сыну как в семье того, кто получил, так и в семье давшего. Когда какой- нибудь дворянин отказывается без достаточных оснований подчиниться своему князю, он обязан вернуть ему все подарки, которые он и его предки получили». 3

Архаический дар предполагает отдаривание. Как говорят пословицы: «Подарки любят отдарки. Дар дара ждет»; «Подарки принимать, так отдариваться». 4 В то же время взаимное дарение не имело характера сделки: получение дара и ответное действие могли не совпадать друг с другом ни по времени, ни по относительной цен ности. Только со временем обмен оформляется «в осознан ную сторонами экономическую сделку, которая с разви тием хозяйственного быта постепенно основывается на идее ценности и оценке обмениваемых предметов». 5 Соответственно формируется и требование, чтобы ответ ный дар был равноценен подарку.

Многие путешественники пишут о попрошайничестве, свойственном первобытным народам; между тем просить или даже требовать у другого человека очень естественно для того, кто сам готов в любой момент все отдать другому. По словам Тебу де Мариньи, «черкесы нисколько не стесняются попросить то, что им нравится, и было бы смешно им отказывать, так как любой имеет право попросить у них то, что у них есть. Этот обычай, который иногда в условиях нищеты, лени и жадности вырождается в нечто вроде попрошайничества, рассматривается черке сами как дружеские подношения, как обмен сувенирами между двумя лицами, которые будут служить им прият ными напоминаниями друг о друге . Во время моих двух путешествий я постоянно подвергался осаде толпы

людей, которые набивались мне в друзья, чтобы получить вследствие этого право требовать от меня подарков». 6

Обмен подарками — обычный способ установления дружбы или побратимства. У якутов понятие «друг» в смысле милого, близкого человека выражается словом атас, что значит «обменявшийся», а глагол атаста значит и «подружись», и «обменяйся».’ У нивхов, как и у многих других народов, побратимство выражалось в периоди ческом обмене подарками, взаимопомощи в беде и других услугах. 8

Парадоксальный характер имело одаривание в допет ровской Руси. Например, в XVI — XVII вв. особая царская милость проявлялась в том, что царь возвращал прино симые ему подарки. 9 По свидетельству С. Коллинса (1660-е годы), «при рождении царевича подданные изъявляют радость свою, поднося царю подарки, которые он, однако же, опять возвращает; но если ему что-нибудь полюбится, то он платит настоящую цену». 10 С современной точки зрения возвращение подарка или попытка оплатить его рассматриваются как действия, оскорбительные для того, кто дарит. Между тем в случае с царскими дарами важен, по-видимому, сам акт перехода вещи из рук в руки, а не конечный результат. Попадая в руки царя и возвращаясь обратно, вещь приобретает некое новое качество, стано вится воплощением преданности подданного, с одной стороны, и царской милости — с другой.

Обязательных отдарков требовали и посольские дары, причем ответное «жалованье» государя послам должно было превосходить стоимость посольских даров.» «Уже с древнейших времен московский князь и другие восточные правители считают, что им наносят обиду, если не присы лают подарков, — свидетельствует А. Поссевино (1580-е годы). — Но . тому, кто уезжает от них, они часто пре подносят подарки еще большей ценности». 12 Соответст венно о московских послах А. Поссевино пишет, что «если они что-нибудь дарят, это делается для получения боль шего вознаграждения и ответного дара, а если этого не дают, они выпрашизают и почти вымогают».’ 3

Обмен подарками, как и угощение, у многих народов был обязательным элементом приема гостя. Собственно говоря, гостеприимство и само является формой даро-обмена, ведь хозяин может рассчитывать на то, что рано или поздно и он окажется в положении гостя.

У ИСТОКОВ ГОСТЕПРИИМСТВА

Прием гостя безошибочно распознается как типичная этикетная ситуация. Между тем в традиционной куль туре самых разных народов он в высокой степени ритуали- зован, соотнесен с мифологическими представлениями, играет существенную роль в социальной и экономической жизни. В обществах традиционного типа гостеприимство представляет собой скорее определенный морально- религиозный и социально-правовой институт, а прием гостя развертывается как достаточно сложный ритуал.

Совершенно очевидно, что гостеприимство — сложное явление, имеющее множество функций и допускающее различные интерпретации. На страницах нашей книги мы не сможем охватить его в полном объеме. Для нас важно, однако, осмыслить этот феномен именно в его целостности. Только после того, как отдельные черты гостеприимства получат смысл в общем контексте, можно сравнивать их с соответствующими чертами в современной культуре, выявлять их сходства и различия.

Институт гостеприимства существовал в очень сходной форме у самых разных народов мира: у древних герман цев и евреев, у австралийцев и арабов, индейцев и народов Севера. Поразительные совпадения в ритуале приема гостя у народов, удаленных друг от друга во времени и пространстве, конечно, не могут быть случайными, они свидетельствуют об устойчивости неких глубинных структур ритуала, его семантических мотиваций.

Развитые формы гостеприимства ориентированы на человека, прибывшего издалека, незнакомого или мало знакомого, а наиболее простые, зачаточные формы наблюдаются при приеме хорошо знакомого гостя, воз можно соседа или родственника. В подобных случаях гостеприимство может сближаться с другими видами родственной или соседской взаимопомощи. Если сопоста вить ритуал приема гостя в традиционной культуре разных народов СССР, то можно отметить следующие закономерности. У народов Севера хорошо сохранились наиболее простые формы гостеприимства. У народов Кавказа оно приобрело характер высокоразвитого право вого института, а прием гостя развертывается как много дневный детализированный ритуал. Архаические формы гостеприимства у славянских народов, особенно у горцев Балканского полуострова, культура которых сохранила

Читайте так же:  Новогодние традиции кельтов

ряд общеславянских архаизмов, очень близки к кавказ ским; об этом же свидетельствуют наиболее ранние истори ческие данные о гостеприимстве у славянских народов. Однако восточнославянские материалы XIX — XX вв., на которые мы в значительной степени опираемся, инте ресны в другом отношении: у русских, украинцев и белору сов гостеприимство приобрело своеобразные христиани зированные формы.

По наблюдениям Л. Я. Штернберга, в основе госте приимства у нивхов лежит религиозное требование, а не только симпатия к ближнему или социальный этикет. Они считают обязанностью проявлять свое гостеприимство не только к проезжему, не только к действительно голод ному, но и в таких случаях, где, с нашей точки зрения, в этом нет никакой надобности. Сколько бы раз в день ни появлялся сосед у очага, немедленно гостю предлага ются все яства, какие имеются у хозяина, не говоря уже о неизменной пригоршне табаку для трубки. Грех не угощать, не делиться пищей. И причина ясна: кормят человека боги, причем главным образом родовые боги, которые дают пищу не одному человеку, а целому роду, приносящему ему жертвы. Поэтому есть, не делясь с присутствующим родичем, и вообще не кормить его — «грех», который может лишить благоволения богов- кормильцев.

Нивхи любили ездить в гости и принимать гостей. Это помогало им выжить в суровых природных условиях. «В черный год, когда не хватает пищи у гиляка ни для себя, ни для собак и купить не на что, гиляк не должен протягивать руки благодетелю; он спокойно отправляет ся в гости, зная. . . что со временем ему отплатят тем же». 16

У якутов проезжий мог в любое время зайти в дом, «расположиться там пить чай, варить пищу или ночевать. Даже неприятного ему человека хозяин не смеет удалить из своего дома без достаточно уважительных причин». 17 Чукчи утверждали, что хозяин должен сохранить доброжелательное отношение к гостю, даже если тот его побьет. В. Г. Богораз рассказывает, что во время одной из поездок по берегу Тихого океана ему приходилось иногда из-за непогоды ночевать в чукотских и эскимосских селениях: «Несколько раз бывало так, что хозяин дома. совер шенно не имея дров для разведения огня, ломал свои сани и вытаскивал одну за другой деревянные опоры

своего дома, рискуя разрушить его». 18 У многих народов скотоводы не брали с собой запаса провизии, отправляясь в дальний путь: они знали, что в любой юрте их накормят и напоят, а если понадобится, то дадут лошадь или верблюда. Предложение принять деньги за ночлег и пищу воспринималось (а кое-где и сейчас воспринимается) как оскорбление.

Классической страной гостеприимства по праву считается Кавказ. Это обусловлено военно-феодальным общественным укладом кавказских горцев, сохранностью высокоритуализованной рыцарской культуры, а также географической изолированностью, способствовавшей консервации архаических черт быта. В то же время госте приимство народов Кавказа не является чем-то совер шенно исключительным, оно находит множество парал лелей в других регионах, в частности у славянских народов Балканского полуострова.

«Именно право совершенно незнакомого человека остановиться в качестве гостя в любом доме и безусловная обязанность хозяина оказать ему самый радушный прием и предоставить все необходимое — вот что прежде всего характеризовало обычай гостеприимства у адыгов и других кавказских горцев», 19 — пишет исследователь культуры адыгов В. К- Гарданов. Соблюдение законов гостеприимства считалось одной из наиболее важных обязанностей человека. Оно строго контролировалось обычным правом. Так, например, в Осетии за их нарушение сбрасывали со связанными руками и ногами в реку с высокого обрыва. 20 При столкновении обязанностей гостепри имства с обязательствами кровной мести преимущество отдавалось первым. Известны случаи, когда преследуемый находил спасение в доме своего кровника, ибо нарушение священных законов гостеприимства считалось большим грехом, чем неисполнение обычая кровной мести. 21 Кон фликт между этими обычаями лежит в основании мно жества фольклорных рассказов (ср. поэму Важа Пшавела «Гость и хозяин»), «По преданию, на каких-то много людных торжествах во время конноспортивных соревно ваний двое поссорились и один из них был убит. Убийца скрылся. Спасаясь от погони, он вбежал в первый попав шийся двор, признался хозяину во всем, что он совершил, и попросил спасти ему жизнь. Старик, не долго думая, спрятал гостя в надежном месте. Вскоре после этого к нему во двор въехала траурная процессия с окровавлен-

ным телом его сына. Как выяснилось, он был убит именно тем человеком, которого он только что укрыл, спасая от мести. Несчастный отец после похорон сына, когда все разошлись по домам, вывел убийцу из темницы и сказал ему: «Ты убил моего единственного сына, но ты доверился мне, был моим гостем, и я не могу втоптать в грязь свою хлеб-соль. Дарую тебе жизнь. Уходи, пока не заметили тебя мои родичи. И смотри, больше мне на глаза не попадайся». 22

На Северном Кавказе каждый горец имел специальное помещение для гостей (так называемая кунацкая.) У состоятельных людей это мог быть отдельный дом, у менее состоятельных — часть жилого дома, совпадавшая с мужской половиной. Гостевой дом являлся также своеоб разным клубом, где собиралась молодежь, исполнялись музыка и танцы, происходил обмен новостями и т. п. У некоторых адыгских дворян и князей стол в кунацкой был постоянно накрыт в ожидании случайного гостя, и блюда сменялись трижды в день. Кабардинцы держали в кунацкой поднос с мясом, пастой и сыром, и называлось это «пища того, кто придет». 23

В древности подобные обычаи существовали и у сла вян. В «Жизнеописании Оттона Бамбергского» (умер в 1139 г.) рассказывается о балтийских славянах: «Что особенно вызывает удивление — их стол никогда не стоит пустым, никогда не остается без яств, но каждый отец семейства имеет отдельный дом, опрятный и честный, назначенный только для удовольствия. Здесь всегда стоит стол с различными напитками и яствами: прини маются одни, немедленно ставятся другие; нет ни мышей, ни кошек, но чистая скатерть покрывает яства, ожидающие потребителей; и в какое время кто ни захотел бы поесть, будут ли это чужие — гости или домочадцы, их ведут к столу, где стоит все готово». 24 Обычай держать на столе постоянно хлеб и соль был еще в XIX в. почти повсемест ным у восточных и западных славян.

ПАРАДОКСЫ ГОСТЕПРИИМСТВА

У многих народов древности иноплеменник, чужестранец был существом совершенно бесправным и его можно было безнаказанно ограбить или даже убить. 25 В противоречии с этим, казалось бы, находится институт гостеприимства и отношение к гостю как к сакральной фигуре. Судя по

116

лингвистическим данным, подобной двойственностью характеризовалось восприятие пришельца у древних индоевропейцев: «. . .в условиях ведийского быта, межплеменных отношений, то дружелюбных, то враждебных, „пришелец», „чужак», „иноплеменник» был в глазах племени фигурой значительной, привлекавшей присталь ный интерес и внимание. Если он являлся как друг и гость, ему оказывали теплый прием и покровительство. Если он приходил как враг и потенциальный нарушитель благо получия племени, его боялись и ненавидели». 26 Харак терно, что в ряде языков «гость» и «чужак» обозначаются словами одного и того же корня, а слово, обозначающее гостя, может относиться также и к богу (русское «гость» родственно «господин» и «господь», но может обозначать и «недобрых людей, незваных посетителей, воров, особенно грабителей на Волге» 27 ).

До тех пор пока пришелец не опознан, он восприни мается предельно эмоционально. Он может оказаться и Богом, который пришел, чтобы наделить счастьем и долей, и врагом, готовым лишить их; ср. хевсурскую пословицу: «Жди гостя и смерти». 28 Все эти муки распозна вания сменяются душевным равновесием, когда пришелец становится гостем. Здесь очень важен сам момент иденти фикации пришедшего. Характерное приветствие гостя у абхазов «бзиала шэаабеит!» значит буквально «чтобы по хорошему (случаю) мы вас видели!», «чтобы ваш приход был добрым (приятным)!». Это не просто приветствие, но своеобразное заклятие, предопределяющее тактику поведения пришедшего. Если явившиеся имели недобрые намерения, они могли ответить с угрозой: «Как бы вы ни смотрели на нас — хорошо ли, плохо ли, — мы пришли!». 29

Насколько двойствен и потенциально опасен пришелец, настолько однозначен, целен и предсказуем образ гостя. Ритуал гостеприимства организован таким образом, чтобы полностью подчинить гостя своему сценарию, вне зависи мости от того, кем именно он является. Бог, враг или простой путник, следующий по своим делам, будут приняты примерно одинаково, хотя и с разной степенью почета. Как говорит русская пословица: «В поле враг, дома гость: садись под святые, починай ендову». 30

Многие, вероятно, помнят с детства то чувство радостного нетерпения, которое охватывает при ожидании гостя. В представлениях многих народов его появление сулит счастье. «С гостем приходит счастье», — говорили кабар-

динцы. 3| Для гостя предназначено лучшее из того, что есть в доме. Например, у абхазов «каждая семья стара ется приберечь хоть что-нибудь для неожиданных гостей. Так, рачительные хозяйки припрятывают . . . пшеничную муку, сыр, сладости, фрукты, водку в бутылках . а во дворе гуляют куры, ревниво оберегаемые от родных дети шек, которые, может быть, давно уже не имели мяса в своем рационе». 32 К приезду гостя и в его честь обяза тельно резали какое-нибудь домашнее животное или птицу, причем гость мог оскорбиться, если бы его накор мили мясом, приготовленным накануне. По представ лениям абхазов, то, что укрыто от гостя, принадлежит дьяволу. 33

У адыгов, как и у ряда других народов, существовал «обычай засевать для гостей часть поля и держать специ ально для них определенное количество голов скота, которым хозяин владел в известном смысле номинально, гости — реально». 34 С этим связано представление, также широко распространенное, о том, что в любом хозяйстве есть «доля гостя», которая принадлежит ему по праву. Гость «имеет в моем доме свою долю и вносит в дом изоби лие», говорили горцы Грузии. 35

Ритуал гостеприимства можно представить как диалог двух сторон, вступающих в общение. И хозяин, и гость подчиняются достаточно жесткому этикетному сценарию, который связывает, ограничивает их действия и в то же время позволяет достигнуть определенных целей: хозя ину — достойно принять гостя, заслужив тем самым милость Бога и почет, уважение окружающих, гостю — получить пищу, приют и поддержку. Хозяин не только берет на себя заботу о госте, но и обязуется защищать его наравне с членами своего рода.

Любопытно в этом отношении описание обычая госте приимства у славянских народов в трактате «Тактика и стратегия», авторство которого приписывалось визан тийскому императору Маврикию (539—603 гг. н.э.): «К чужестранцам благосклонны, усердно заботятся о них и провожают их из одного места в другое, куда пожелают, здравыми и невредимыми, так что если бы чужестранцу был причинен вред в хижине того, кто должен был о нем заботиться, то на него нападает сосед, вполне уверенный в том, что, мстя за иностранца, совершает благочестивое дело».'» 5

Джемс Белл рассказывает, как однажды старик —

хозяин дома, придя к нему в кунацкую, сказал: «Ты мой сын, и этот дом уже больше не мой дом, а твой». 37 Эта своеобразная формула установления родства имеет глубо кий смысл и не может рассматриваться как простое прояв ление вежливости. Гость действительно как бы вступает во временное родство с хозяином дома, и даже не только с ним, но и со всем его родом. В другой раз после прибы тия Дж. Белла, по его описанию, хозяин дома «своей собственной рукой принес в жертву молодого быка, в знак скрепления братских уз между нами, и мне говорят, что я теперь должен считаться во всех отношениях одним из членов его семьи, которого они обязаны как такового почитать и уважать».

В середине XII в. Гельмольд, наблюдавший нравы балтийских славян, писал: «. . .в отношении гостеприим ства нет другого народа, более достойного уважения, чем славяне; принимать гостей они, как по уговору, готовы, так что нет необходимости просить у кого-нибудь госте приимства. Ибо все, что получают они от земледелия, рыбной ловли или охоты, все это они предлагают в изоби лии, и того они считают самым достойным, кто наиболее расточителен. Это стремление показать себя толкает многих из них на кражу и грабеж. Такого рода пороки считаются у них простительными или оправдываются гостеприимством. Следуя законам славянским, то, что ты ночью украдешь, завтра ты должен предложить гостям. Если же кто-нибудь, что случается весьма редко, будет замечен в том, что отказал чужеземцу в гостепри имстве, то дом его и достатки разрешается предать огню, и на это все единодушно соглашаются, считая, что кто не боится отказать гостю в хлебе, тот — бесчестный, презренный и заслуживающий общего посмешища человек». 39

Один и тот же человек мог радушно принимать гостя в своем доме, а потом ограбить его за пределами селения. Такие случаи не раз описаны путешественниками, побы вавшими на Кавказе. Так, например, русский офицер И. Ф. Бларамберг (1830-е годы) рассказывает: «Часто случается, что знакомство, вытекающее из обязательств гостеприимства, перерастает в дружбу, а хозяин дома и путешественник становятся кунаками. Но, с другой стороны, если тот же гость позднее встретится случайно с тем, кто совсем недавно так любезно с ним обращался, он может остаться без багажа, а то и в плену у своего бывшего гостеприимного хозяина, причем все это проде-

лывается без излишней щепетильности». 40 В начале XVIII в. о том же писал итальянец Ксаверио Главани. 41

Тактики поведения гостя и хозяина соотнесены и предо пределяют друг друга, причем они могут строиться по-разному в зависимости от ряда обстоятельств. В наиболее общем случае гость ведет себя достаточно пассивно: принимает угощение и подарки, знаки внимания, но не проявляет существенной инициативы. Все его передви жения строго регламентированы и подчиняются этикет ному сценарию. Например, у адыгов «вставать без нужды со своего места, выходить без сопровождения из кунацкой во двор, заглядывать на кухню, где готовят угощения, заговаривать с домашними и т.д. считалось не вполне пристойным». 42 У многих народов считалось крайне неприличным, чтобы гость вмешивался в семейные дела хозяина.

В самых разных традициях обязательный, принудитель ный характер имеет трапеза, и гость не может отказаться от нее, чтобы не обидеть хозяев. В этом одно из отличий традиционных обычаев от современных европейских, согласно которым — по крайней мере в принципе — чело век волен есть то и столько, что и сколько ему хочется. Накормить гостя — это обязанность хозяина, так он оказывает честь гостю (слово «потчевать» родственно с «честь» и обозначает, собственно, «оказывать честь, угощая едой и питьем») и в то же время утверждает свою честь демонстрацией щедрости.

У многих народов считалось обязательным, чтобы хозяева упрашивали гостей есть. Например, в Белоруссии хозяйка, прислуживая у стола, все время понукала гостей есть: «Да ежчашь, ешща, — говорит хозяйка, — дорогие наши госци! Штошь вы ничаво ни ядзиця?». — «Спа- сиба, — возражают гости, — мы и так ядзим». — «Да ешщашь болыни!», — снова говорит хозяйка. — «Да мы и так многа ядзим», — возражают опять гости. — «Не стыдзицясь, что многа ядзиця, — продолжает хозяйка, — ешца на здоровья!». Гости ожидают этой «принуки» и, хлебнув два, три или четыре раза, сидят, как будто поели. Когда же хозяйка станет повторять «принуку», они опять принимаются за то же кушанье и, хлебнув или укусив несколько раз, снова останавливаются. Так продолжается весь обед или ужин. Где хозяйка не пону кает гостей, там молодые люди, а особенно женщины, стыдясь есть, выходят из-за стола полуголодные и, возвра- тясь домой, на вопрос: «Ци добришь вас там частавали

(т.е. потчевали)?»,—отвечают: «Чесць то как чесць, была чаво паисць, да принуки ня была». 43

Застольные обычаи могли быть тяжелы для гостей и в физическом отношении. В XVI в. посольские обеды в Москве длились по 5—6 часов, затягиваясь порой до глубокой ночи. Как и у некоторых других народов, напри мер у абхазов и адыгов, в течение всего этого времени считалось непозволительным выходить из-за стола. 44 Поскольку все это время почти непрерывно ели и пили, нетрудно представить себе самочувствие гостей через 5—6 часов такого угощения.

Пассивность, неподвижность гостя соответствуют его высокому статусу. Некоторые испытываемые им неприят ности возникают из-за несоответствия сакральному ста тусу реальной человеческой природы. Характерно, что во многих традициях хозяину полагалось стоять в присут ствии гостя и есть только после него или только ту пищу, которую ему передавал гость. Ж.-Ш. де Бесс (1829 г.) рассказывает о черкесах: «Пища у них подается на турец кий манер; гость ест в одиночку, а хозяин дома и домо чадцы, за исключением женщин, из уважения к гостю остаются на ногах. Гость оказывает честь, передавая то одному, то другому куски пищи, которую ему подносят. Женщины едят в отдельном помещении». 45 Эти обычаи вызывали восхищение и у англичанина Дж. Лонгворта. 46

Сходные обычаи наблюдались и у восточных славян. Павел Алеппский (середина XVII в.), описывая обед у русского воеводы, отмечает, что хозяин сам подносил чарки с водкой, стоя на ногах, тогда как гости сидели. 47 В начале XX в. у белорусов Могилевской губернии во время семейных праздников гостей рассаживали по стар шинству, причем старейшие родственники и почетные лица из местных жителей занимали места «на куте», а хозяин и хозяйка прислуживали гостям. Мужчины и женщины занимали разные столы, женщин угощала хозяйка. 48

Совместная трапеза является сердцевиной и средо точием ритуала гостеприимства. Это испытанное веками средство приобщить пришельца к дому, сделать его «своим». В то же время застолье — наглядная модель коллектива, его идеальный образ, переведенный на язык застольного пространства. Подробнее об этом будет гово риться в следующей главе, посвященной застольному этикету. Пока же рассмотрим сакральные функции гостя.

ГОСТЬ И БОГ

Идеологический фон гостеприимства составляет так называемая теофания — мифологическое представление о том, что Бог в человеческом облике ходит по земле. Согласно адыгской пословице, имеющей многочисленные параллели у других народов, «гость — посланник Бога». 49 Осетины до сих пор встречают появление гостя словами: «Гость — Божий гость». По-другому в русской пословице: «Гость в дом, а Бог в доме» (имеются в виду иконы).

Каждый знакомый и тем более незнакомый посетитель мог оказаться посланником Бога или самим Богом, принявшим человеческий облик. Русский фольклор наполнен рассказами о том, как Христос ходил по земле. «Раз как-то принял на себя Христос вид странника-нищего и шел через деревню с двумя апостолами», — начинается одна из подобных легенд. Мотив Бога-гостя, отмеченный в греческих и ведийских текстах, восходит, по-видимому, к общеиндоевропейской эпохе. 53 В этом случае, как и во многих других, православие дало нравственно-религи озную санкцию архаическому институту.

Сакральностью гостя обусловлен целый ряд деталей гостеприимства, которым обычно не уделяется должного внимания. Такова, например, безымянность гостя. Во многих традициях не принято спрашивать незнакомого путника о том, кто он и куда направляется, какова цель его приезда. Через определенный обычаем срок он сам может рассказать об этом, но может так и уехать, не назвавшись.

Образы Бога или его посланников могли принимать на себя в определенных случаях и участники ритуалов. Характерен в этом отношении обряд «полазник» — так называют первого посетителя, который приходит в дом на Новый год или на Рождество, причем этим посетителем может быть как человек, так и животное (корова, конь, овца и др.), которое для этого случая специально вводят в дом. Обряд известен славянским народам, населяющим Карпаты и Балканы (украинцы, поляки, словаки, сло венцы, сербы, хорваты, болгары), а также ряду других народов Европы (венгры, румыны, греки, албанцы). 54 Так, например, у украинцев Карпат человека, взявшего на себя роль «полазника», «ожидают с интересом, а иногда и со страхом: от него зависит, будет год счастливый или несчастливый. Если пришедший добрый, хороший,

удачливый, то в доме будет богатство, здоровье, счастье, удача; если же человек несчастливый или больной, то и в дом с его приходом придут неудача, болезнь». 55 В том факте, что в роли полазника положительно оцениваются иноверец, иноплеменник, ребенок, проявляется отношение к нему как к посланнику из иного, божественного мира. 56

У южных славян полазником мог быть и сам хозяин дома. Н. И. Толстой систематизировал описания обрядов, в которых хозяин исполняет роль Бога, пришедшего разделить с домашними их трапезу. 57 Например, на Грод- ненщине во время «дзядов» хозяин трижды обходил избу с буханкой хлеба в руках, а жена сидела у окна и спраши вала: «Кто там идзе?». — «Сам Бог!». — «Цо несе?». — «Боски дар». После этого хозяин возвращался в хату, все молились и садились ужинать. 58 Сходным образом у литовцев под Новый год празднично одетый хозяин трижды обносил специально испеченный каравай вокруг дома. Обойдя в третий раз, он стучал в дверь, а хозяйка спрашивала изнутри: «Кто это пришел?». — «Это просится в ваш дом Бог с караваем хлеба». Хозяйка приглашала его войти. Тогда хозяин входил, клал хлеб на стол, а сам, сев на самое почетное место за столом, благословлял семью, дом и желал всего хорошего. 59 В подобных обря дах выражение «хлеб — дар Божий» получает вполне кон кретный смысл: Бог в своих руках приносит людям хлеб.

Читайте так же:  Доклад мои семейные ценности мои семейный традиции

В обрядовых песнях и заговорах славянских народов широко представлена традиция в самые ответственные моменты призывать на помощь добрых (иногда и злых) духов или высших божеств. 60 Так, в свадебных песнях украинцев в дом приглашаются Бог, Спас, Пречистая матерь Божья, ангелы, Воскресенье, Святой Крест, в белорусских дожиночных песнях — Бог, Спорыш, Рай. Спорыша приглашают сесть в красный угол за накрытым столом. 61 В Витебской губернии первый сжатый сноп приносили в дом и ставили в красный угол, причем хозяйка заранее мыла божницу, лавки и стол, который покрывала белой скатертью для приема «нового госцика». 62

В восточно- и западнославянских песнях, сопровожда ющих колядование, популярен мотив «встречи гостей». Согласно песенным текстам, помимо самих колядников, в гости к хозяевам дома приходят Господь, Божья матерь, святые, ангелы, зимние праздники (Рождество, Новый год, Крещение), а также солнце, месяц и дождь. 63 Ср., напри мер, в белорусской колядке:

Засщлай сталы, кладз1 nipari, Засшлай сталы усе цясовыя, Кладз1 nipari усе пшашчныя, Во прыдуць к табе госщ любыя, Госщ любыя — сам Гасподзь з неба, Сам Гасподзь з неба з трымя янгольмк Першы янголж — ясна сонычка, Друг1 янгол1к — свецел месячык, Трэщ янголж — дробны дожджычак. 64

Л. Н. Виноградова обратила внимание на то, что важнейшим элементом в обряде колядования является угощение колядовщиков или одаривание их хлебом, причем в наиболее архаических формах обряда, по-види мому, колядовщики символически изображали умерших родственников, которые приходят в гости с того света. Во всяком случае угощение колядовщиков имело ритуали- зованный характер и предполагалось, что полученная ими пища достанется «умершим родственникам, которые воспринимались как опекуны семьи, способные повлиять на урожайность полей, благополучие в хозяйстве и на счаст ливый приплод скота». 65 В связи с этим в произносимых колядниками текстах кормление гостей прямо связывается с дальнейшим преуспеванием хозяев. 66

Ритуал гостеприимства дает очень удобную и продук тивную модель, позволяющую строить взаимоотношения с самыми разными представителями иного мира, не только мифическими, такими как Бог и духи предков, но и вполне реальными: с природными стихиями, болезнями, которые мыслились как антропоморфные существа, и даже с промысловыми животными.

Например, у народов Севера разыгрывалось своеоб разное приглашение в гости животного, убитого на охоте. Чукчи приносили шкуру убитого полярного медведя с головой, шеей и плечами, а также определенные части, срезанные с туши кита, в шатер, и клали их на почетное место на стороне хозяина дома и вели себя по отношению к ним как к самым уважаемым гостям. «Кит» и «медведь» оставались на соответствующем месте в течение пяти суток, и все это время с ними обращались осторожно и с почтением. Мужчины и женщины дарили зверям свои ожерелья, «медведю» их надевали на шею, а оже релья, предназначенные «киту», клали возле него. Чтобы гость «не чувствовал себя одиноким», его ни на минуту не оставляли одного. Пока «кит» или «медведь» находи-

лись в шатре, запрещались громкие звуки и разговоры, так как они могли «потревожить покой гостя». Дети тоже в эти дни не должны кричать и капризничать, и если ребенок закричит, то сейчас же кто-нибудь начинал бить в бубен, чтобы загладить неприличное поведение по отно шению к гостю. 67 Пребывание медведя в клетке вплоть до его ритуального убиения во время медвежьего празд ника изображается в предании айнов как житье в гостях у человека. 68 По сообщению Павла Алеппского, в середине XVII в. охота на тюленей на Белом море происходила следующим образом: когда тюлень сидел на льду, охот ник, подкравшись к нему, говорил: «Гость пришел навес тить тебя!», и уже потом бил его копьем. 69

Согласно поверьям, один из способов обезопасить болезнь — умилостивить ее и представить гостем. Вырази тельный рассказ записан у башкир. Увидев на бане болезнь в образе сороки, башкирка поклонилась ей и пригласила помыться в бане, приготовила ей воду, веник и проч. Болезнь помылась в бане, и все коровы этой башкирки остались живы и здоровы. Когда через несколь ко лет появилась та же болезнь, все жители затопили бани и попросили гостью пожаловать к ним. Весь скот в деревне остался здоровым. Характерно, что «готовить баню и зазывать гостью нужно без молитвы, а то болезнь испугается и не придет мыться, рассердится и погубит скот». 70 О попытке навязать болезни поведенческую стратегию гостя говорят и русские названия лихорадки гостья, гостьюшка; украинская болезнь гостець (собственно «доб рый, милый гость» или «гостек, маленький гость»; ср. польское gosciec) представлялась в образе маленького демонического существа, которое живет в костях чело века и начинает причинять боль, если его оскорбят. 71

Свернутую, зародышевую форму гостеприимства пред ставляют собой различные ритуальные кормления. В конечном счете и они призваны установить дружеские отношения между человеком и существами из чужого, враждебного мира. Так, например, у славянских народов широко распространены ритуальные приглашения на рождественский ужин умерших родственников, животных, птиц или природных стихий (мороза, ветра, тучи). Их присутствие желательно и необходимо в ритуально отме ченное время для поддержания нормальных отношений с иным миром, причем в формуле приглашения специально оговаривается, что в другое время они не должны прихо-

дить; например: «Мороз, мороз, идзи куцци есьци, а у Пет-роуку не идзи». Основная цель подобных приглашений заключается в том, чтобы предотвратить нежелательное поведение приглашаемого персонажа в будущем. 72

Гостем называют покойника, причем его отправление на кладбище может осмысляться как возвращение домой. Известная идея «Я уже дома, а ты еще в гостях» варьи руется во многих эпитафиях. В народной традиции мета фора хождения в гости организует всю сферу отношений между живыми и миром мертвых. Тема «гощения» активно разрабатывается в русских и литовских похоронных плачах, причем для ее аранжировки определяющее значе ние имеет оппозиция «свой — чужой». С одной стороны, покойник уже не является «своим» в доме, и поэтому его называют гостем, например в зачинах литовских плачей: «О матушка гостийка, о моя матушка путешественница»; «О сестрица моя, о моя гостюшка». 73 С другой стороны, покойник, пока он остается в доме, еще «чужой» по отно шению к кладбищу и тому миру, где находятся умершие прежде него — значит, он собирается к ним в гости. Как отмечает Л. Г. Невская, «собираться в гости» в плачах обозначает смерть и синонимично выражению «собираться в дорогу», например: «. . .уж куды ты сурядилася, / Уж куды да ты сподобилась? / В котору путь-дороженьку, / В какие гости незнакомый, / Незнакомый да нежелан ный?». 74 Далее, в поминальных обрядах покойника пригла шают прийти на время в гости к себе домой, а после поминок выпроваживают обратно на кладбище. И, нако нец, посещение могилы умершего тоже изображается в плачах как хождение к нему в гости. 75

Гостем из иного мира мог представляться и нищий. Поэтому угощение его приобретало ритуализованный характер и сближалось с кормлением предков в поминальных обрядах. В России середины XIX в. в празднич ные дни и в дни всеобщего поминовения «добрые селяне иных мест не дожидаются даже просьбы Божьего чело века, но заранее оставляют на окнах разное кушанье, не объедки, не остатки, а начатки трапезы». 76

Однако в целом образ нищего и семантика милостыни имеют более сложный характер.

НИЩЕНСТВО И МИЛОСТЫНЯ

Странноприимность — одно из достоинств русских людей, отмеченных иностранцами. По словам Я- Рейтенфельса, русские отличаются «беспримерною благотворительностью по отношению к бедным: для их просьб у них всегда открыты уши и разжаты руки, так что в Москве зачастую можно видеть не без изумления, как целые толпы нищих получают около домов богатых людей пищу или иную какую-нибудь милостыню». 77 Странноприимность ужива лась, впрочем, с, казалось бы, противоположными чертами поведения. «. . .среди русских находятся люди, — писал А. Олеарий, — которые не только много средств жертвуют на церкви и монастыри, но, кроме того, щедрою рукою раздают милостыню бедным, хотя, с другой стороны, они не очень совестятся обмануть своего ближнего при покупке, продаже и других делах». 78 Отметим, что подоб ная контрастность, антиномичность, которую Н. Бердяев считал отличительной чертой русского национального характера, вообще издавна привлекала внимание иностранных наблюдателей.

Для осмысления символических функций нищего, убогого в русской культуре представляет интерес само слово убогий. Приставка у- в данном случае равна по значению не- (ср. русское диалектное небог, небога — «бедняк», «несостоятельный», переносно «несчастный»), и убогий значит собственно «лишенный бога», причем слово бог имеет здесь архаическое значение «богатство», «изоби лие», ср. в древнерусском переводе I книги Царств ( II , 6— 7): «Господь мертвить и живитъ. . . оубожитъ и бога- титъ».’ 9 Однако в народном сознании слово убогий могло приобретать и другой смысл — «близкий к Богу, угодный ему». Характерно, что оно могло противопоставляться слову «бедный» (от «беда»), приобретая при этом пози тивную семантику. Например, в Каменец-Подольской губернии считалось неприличным говорить «бедный» о человеке, так как люди только убоги, а черти б1дни: «Чорт т1льки бщний, бо души не мае». 80 Ср. русские пословицы: «Беден бес, что у него Бога нет»; «Богат Бог милостию, а скуден, да бес»; «Скуден, да нужен (человек), а беден бес». 81

Слово убогий постоянно встречается в одних контек стах с богатый, которое тоже образовано от бог с основным значением «счастье», «богатство», «изобилие». 82 Напри-

мер, в древнерусском списке грехов «А се грехи» (не позднее XIV в.) осуждались те, «иже богатого любити и убогого уничижити личного ради взора или богатьетва».

Соотносимы друг с другом и культурно-религиозные функции богатого и убогого. Дело в том. что нищенство не было только социальным явлением. Помимо тех, кто лишился крова в результате войны или стихийного бед ствия или же не мог трудиться из-за телесных увечий, и на Руси, и в европейских странах были и добровольные нищие. Западноевропейское средневековье знало обще ства и даже ордена нищенствующих монахов, которые отказывались от всякой собственности и жили подаянием. В России еще в XIX в. существовали нищенские ватаги и цехи, за вступление в которые требовалось вносить определенную плату. Среди нищих были и люди, которые добровольно раздали свое имущество и решили нести тяжкий крест смирения и терпения. 84 К нищим близки странники и паломники, социально-культурный статус которых был достаточно высок.

Вообще говоря, христианская культура средневековья предполагала существование нищих. Они являлись свое образным залогом спасения для власть имущих. Счита лось, что нищие получают милостыню от богатых, а бога тые в свою очередь заслуживают тем прощение и милость от Бога. Известно, что древнерусские князья, а в после дующие века русские цари устраивали специальные столы для нищих. Еще в XVII в. во время свадеб, больших праздников и в поминальные дни царские покои наполня лись толпами нищих, которые обедали за особыми сто лами. 85 Традиция эта была свернута только в XVIII в.

В то же время бытовой облик нищих разительно не соответствовал их идеологической функции. Они крали или покупали детей и специально калечили их, чтобы исполь зовать в своих целях, имитировали уродства, которых на самом деле у них не было, занимались грабежом, скапли вали себе по копейке значительные состояния и т. п. В связи с этим на протяжении XVII — XVIII вв. велась постоянная борьба с нищенством, которая зафиксирована в целом ряде указов. В Петровскую эпоху на место идеи милостыни Христа ради выдвигается европейская идея благотворительности. Если «копеечная» милостыня, не давая человеку выбраться из нужды, позволяет лишь поддержать его физические силы, то благотворительность призвана оказать действенную помощь. Имелось в виду

прежде всего создание приютов, богаделен, школ, работ ных домов и прядилен при монастырях, что должно было уничтожить нищенство как таковое. 86

Как и другие странники, нищий мог оказаться воплощением Бога: «В окно подать — Богу подать»; «Просит убогий, а подаешь Богу». 87 С другой стороны, в целом ряде ситуаций нищий осмысляется как пришелец из иного мира. Поэтому кормление нищего — это одновременно кормление своих родственников, находящихся вдали от дома, как живых, так и ушедших в мир иной. Психоло гически вполне понятно, что особенно охотно подают милостыню и оказывают помощь те люди, родные которых находятся вдали от дома: сознательно или неосознанно они надеются на то, что к их близким проявят такое же милосердие, какое проявляют они сами.

Милостыня, так же как и дарение, имеет диалоги ческую природу. Своеобразным поручителем за нищего является Господь Бог; предполагается, что он вознаградит дающего за щедрость как в этом, так и в ином мире. 88 «На святой Руси нищие, искони завися от мира, их питаю щего, и от церкви, их призирающей, просят и принимают милостыню во имя Христа, ради Христа, который в лице просящих как вольный должник берет на себя обязанность платить подающим». 89 Как и в случае с дарением, мило стыня «выгодна» не только берущему, но и дающему: «Дар принял тот, кто достойному дал»; «Лучше дать, нежели взять. Дай Бог подать, не дай Бог просить!». 90 Круг представлений, связанных с образом Христа, который в нищенском образе «исходил, благословляя» (Ф. И. Тютчев) русскую землю, оказался очень значимым для отечественной культуры.

1 Серошевский В. Л. Якуты : Опыт этнографического исследования.
Спб., 1896. Т. 1. С. 431.

2 Интериано Д. Быт и страна зихов, именуемых черкесами //
АБКИ. С. 49.

3 Клапрот Г.-Ю. Путешествие по Кавказу и Грузии, предпринятое
в 1807—1808 гг. //АБКИ. С. 261.

4 Даль В. Пословицы русского народа. М., 1984. Т. 2. С. 71.

5 Косвен М. Происхождение обмена и меры ценности. М.; Л., 1927.
С. 36.

6 Мариньи Тебу де. Путешествия в Черкесию // АБКИ. С. 309.

7 Серошевский В. Л. Якуты. Т. 1. С. 551.

8 Штернберг Л. Я- Семья и род у народов Северо-Восточной Азии.
Л., 1933. С. 58.

9 Забелин И. Домашний быт русского народа в XVI и XVII сто
летиях. М„ 1915. Т. I. Ч. 2. С. 26.

9 А. К. Байбурин, А. Л. Топорков 129

10 Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. М., 1846. С. 18.

Юзефович Л. А. Русский посольский обычай XVI века // ВИ. 1977. № 8. С. 120.

12 Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI века. М., 1983.
С. 72.

14 Бгажноков Б. X. Прием почетного гостя в традиционной
культуре адыгских (черкесских) народов//Этнические стереотипы
поведения. Л., 1985. С. 179.

16 Штернберг Л. Я. Семья. . . С. 39—40.

17 Серошевский В. Л. Якуты. Т. 1. С. 443—444.

18 Боеораз В. Г. Чукчи. Л., 1934. Т. 1. С. 23.

19 Гарданов В. К- Гостеприимство, куначество и патронат у адыгов
(черкесов) в первой половине XIX века//СЭ. 1964. 1. С. 36.

20 Магометов А. X. Культура и быт осетинского народа. Орджо
никидзе, 1968. С. 292.

21 Кушхов X . С. Гостеприимство как регулятор общественного быта
кабардинцев в XIX веке // Общественный быт адыгов и балкарцев.
Нальчик, 1986. С. 124.

22 Инал-Ипа Ш. Д. Очерки об абхазском этикете. Сухуми, 1984.
С. 116.

23 Бгажноков Б. X. Прием . С. 180.

24 Котляревский А. А. Книга о древностях и истории поморских
славян в XII веке //Соч. Спб., 1891. С. 369.

25 Шрадер О. Индоевропейцы. Спб., 1913. С. 78.

2 ° Абаев В. И. Из истории слов//ВЯ. 1958. № 2. С. 114.

27 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М,
1955. Т. 1. С. 386.

28 Джикия Н. Культура питания грузинских горцев. (По этнографи
ческим материалам). Тбилиси, 1988. С. 68.

29 Инал-Ипа Ш. Д. Очерки. . , С 120.

30 Даль В. Пословицы. . . Т. 2. С. 233.

31 Кушхов X. С. Гостеприимство. . . С. 121.

32 Инал-Ипа Ш. Д. Очерки. . . С. 109.

34 Бгажноков Б. X. Прием. . . С. 181.

35 Джикия Н. Культура. . . С. 68.

36 Маврикий. Тактика и стратегия. Спб., 1903. С. 180.

37 Белл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837,
1838,
1839 гг.//АБКИ. С. 462.

38 Там же. С. 466.

39 Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 185.

40 Бларамберг И. Ф. Историческое, топографическое, статистиче
ское, этнографическое и военное описание Кавказа // АБКИ. С. 386
387.

41 Главани К- Описание Черкесии.//АБКИ. С. 162.

42 Бгажноков Б. X. Прием. . . С. 193.

43 Анимелле Н. Быт белорусских крестьян // Этнографический
сборник. Спб., 1854. Вып. 2. С. 144—145.

44 Юзефович Л. А. «Как в посольских обычаях ведется. . .». М.,
1988. С. 136.

45 Бесс Ж.-Ш. де. Путешествие в Крым, на Кавказ, в Грузию,

Армению, Малую Азию и в Константинополь в 1829 и 1830 гг. // АБКИ. С. 341.

46 Лонгворт Дж. А. Год среди черкесов // АБКИ. С. 536.

47 Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Мака-
рия в Россию в половине XVII века. М., 1898. Вып. 4. С. 164.

48 Романов Е. Р. Внешний быт быховского белоруса // ЗСЗО.
Вильна, 1911. Кн. 2. С. 115.

49 Бгажноков Б. X. Прием. . . С. 179.

50 Калоев Б. А. Осетины : Историко-этнографическое исследование.
М., 1971. С. 195.

5 ^ Даль В. Пословицы. . . Т. 2. С. 233.

52 Афанасьев А. Н. Народные русские легенды. Казань, 1914. С. 29.

53 Иванов Вяч. Вс. Разыскания в области анатолийского языко
знания//Этимология. 1971. М ., 1973. С. 305.

54 Усачева В. В. 1) Об одной лексико-семантической параллели :
На материале карпато-балканского обряда «полазник» // СБЯ. М., 1977.
С. 21; 2) Обряд «полазник» и его фольклорные элементы в ареале
сербскохорватского языка // СБФ. М., 1978. С. 27.

55 Усачева В. В. Об одной лексико-семантической параллели.
С. 33.

56 Толстой Н. И. Фрагмент славянского язычества: архаический
ритуал-диалог // СБФ. М., 1984. С. 24.

57 Там же. С. 20—26.

58 Романов Е. Р. Материалы по этнографии Гродненской губер
нии. Вильна, 1911. Вып. 1. С. 44.

59 Виноградова Л. И. Заклинательные формулы в календарной
поэзии славян и их обрядовые истоки //СБФ. М., 1978. С. 21.

61 Потебня А. А. Объяснения малорусских и сродных народных
песен. Варшава, 1887. Т. 2. С. 165, 170.

62 Никифоровский Н. Я- Простонародные приметы и поверья, суе
верные обряды и обычаи, легендарные сказания о лицах и местах . . .
в Витебской Белоруссии. Витебск, 1897. С. 111.

63 Виноградова Л. Н. Зимняя календарная поэзия западных и вос
точных славян : Генезис и типология колядования. М., 1982. С. 180.

64 31мовыя necHi: Калядю i шчадроую. Мшск, 1975. С. 201.

65 Виноградова Л. Н. Зимняя календарная поэзия. . . С. 147.

66 Там же. С. 148.

67 Богораз В. Г. Чукчи. Т. 2. С. 100.

68 Пилсудский Б. На медвежьем празднике айнов о-ва Сахалина //
ЖС. 1914. № 1/2. С. 115.

69 Павел Алеппский. Путешествие. . . Вып. 3. С. 127.

70 Руденко С. И. Башкиры : Опыт этнологической монографии. Л.,
1925. Ч. 2. С. 312—313.

71 Потебня А. А. К истории звуков русского языка. Варшава,
1883. Вып. 4. С. 77—78.

72 Толстая С. М., Виноградова Л. И. Структура и семантика
ритуальных приглашений на рождественский ужин // Этнолингвистика
текста. Семиотика малых форм фольклора : Тез. и предварительные
матер, к симпозиуму. М., 1988. Ч. 1. С. 99—100.

3 Невская Л. Г. Семантика дороги и смежных представлений в погребальном фольклоре // Структура текста. М., 1980. С. 234.

7 Барсов Е. В. Причитания Северного края. М., 1872. Ч. 1. С. 162. 75 Невская Л. Г, Семантика дороги. . . С. 234.

76 Бочечкаров Н. О нищенстве и разных видах благотворитель
ности //АИПС. М, 1859. Кн. 3. 2-я паг. С. 55.

77 Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому
Козьме Третьему о Московии. М., 1906. С. 142.

р Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975. С. 248

78 Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Моско
вию в Персию и обратно. Спб., 1906. С. 343.

80 Ефименко П. Додаток до украинских помовок та погудок //
Черниг. губ. ведомости. 1860. № 24. Часть неофициальная. С. 179.

81 Даль В. Пословицы. . . Т. 1. С. 29.

82 ЭССЯ. М., 1980. Вып. 7. С. 158.

83 Смирнов С. Материалы для истории древнерусской покаянной
дисциплины : (Тексты и заметки). М., 1912. С. 46.

84 Нищие // Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз,
И. А. Эфрон. Спб., 1897. Т. 41. С. 210.

85 Прыжов И. Нищие на святой Руси. М., 1862. С. 78.

86 Там же. С. 87—88.

87 Даль В. Пословицы. . . Т. 1. С. 78; т. 2. С. 126.

88 См. подробнее: Страхов А. Б. Терминология и семиотика сла
вянского бытового и обрядового печенья : Дис. . . . канд. филол. наук.
М., 1986. С. 104—107.

89 Снегирев И. М. Московские нищие в XVII столетии. М., 1853.
С. 5.

90 Даль В. Пословицы. . . Т. 1. С. 101; т. 2. С. 126.