Заговор юристов

Заговор юристов

В бригаду Шмелева сгребали человеческий шлак – людские отходы золотого забоя. Из разреза, где добывают пески и снимают торф, было три пути: «под сопку» – в братские безымянные могилы, в больницу и в бригаду Шмелева, три пути доходяг. Бригада эта работала там же, где и другие, только дела ей поручались не такие важные. Лозунги «Выполнение плана – закон» и «Довести план до забойщиков» были не просто словами. Их толковали так: не выполнил норму – нарушил закон, обманул государство и должен отвечать сроком, а то и собственной жизнью.

И кормили шмелевцев похуже, поменьше. Но я хорошо помнил здешнюю поговорку: «В лагере убивает большая пайка, а не маленькая». Я не гнался за большой пайкой основных забойных бригад.

Я был переведен к Шмелеву недавно, недели три, и не знал его лица – была в разгаре зима, голова бригадира была замысловато укутана каким-то рваным шарфом, а вечером в бараке было темно – бензиновая колымка едва освещала дверь. Я и не помню бригадирского лица. Голос только, хриплый, простуженный голос.

Работали мы в ночной смене в декабре, и каждая ночь казалась пыткой – пятьдесят градусов не шутка. Но все же ночью было лучше, спокойней, меньше начальства в забое, меньше ругани и битья.

Бригада строилась на выход. Зимой строились в бараке, и эти последние минуты перед уходом в ледяную ночь на двенадцатичасовую смену мучительно вспоминать и сейчас. Здесь, в этой нерешительной толкотне у приоткрытых дверей, откуда ползет ледяной пар, сказывается человеческий характер. Один, пересилив дрожь, шагал прямо в темноту, другой торопливо досасывал неизвестно откуда взявшийся окурок махорочной цигарки, где и махорки-то не было ни запаха, ни следа; третий заслонял лицо от холодного ветра; четвертый стоял над печкой, держа рукавицы и набирая в них тепло.

Последних выталкивал из барака дневальный. Так поступали везде, в каждой бригаде, с самыми слабыми.

Меня в этой бригаде еще не выталкивали. Здесь были люди и слабее меня, и это вносило какое-то успокоение, нечаянную радость какую-то. Здесь я пока еще был человеком. Толчки и кулаки дневального остались в той «золотой» бригаде, откуда меня перевели к Шмелеву.

Бригада стояла в бараке у двери, готовая к выходу. Шмелев подошел ко мне.

– Останешься дома, – прохрипел он.

– На утро перевели, что ли? – недоверчиво сказал я.

Из смены в смену переводили всегда навстречу часовой стрелке, чтоб рабочий день не терялся, и заключенный не мог получить несколько лишних часов отдыха. Эту механику я знал.

– Нет, тебя Романов вызывает.

– Романов? Кто такой Романов?

– Ишь, гад. Романова не знает, – вмешался дневальный.

– Уполномоченный, понял? Не доходя конторы живет. Придешь в восемь часов.

Чувство величайшего облегчения охватило меня. Если уполномоченный меня продержит до двенадцати, до ночного обеда и больше, я имею право совсем не ходить сегодня на работу. Сразу тело почувствовало усталость. Но это была радостная усталость, заныли мускулы.

Я развязал подпояску, расстегнул бушлат и сел около печки. Сразу стало тепло, и зашевелились вши под гимнастеркой. Обкусанными ногтями я почесал шею, грудь. И задремал.

– Пора, пора, – тряс меня за плечо дневальный. – Иди – покурить принеси, не забудь.

Я постучал в дверь дома, где жил уполномоченный. Загремели щеколды, замки, множество щеколд и замков, и кто-то невидимый крикнул из-за двери:

– Заключенный Андреев по вызову.

Раздался грохот щеколд, звон замков – и все замолкло.

Холод забирался под бушлат, ноги стыли. Я стал колотить буркой о бурку – носили мы не валенки, а стеганые, шитые из старых брюк и телогреек ватные бурки.

Снова загремели щеколды, и двойная дверь открылась, пропуская свет, тепло и музыку.

Я вошел. Дверь из передней в столовую была не закрыта – там играл радиоприемник.

Уполномоченный Романов стоял передо мной. Вернее, я стоял перед ним, а он, низенький, полный, пахнущий духами, подвижный, вертелся вокруг меня, разглядывая мою фигуру черненькими быстрыми глазами.

Запах заключенного дошел до его ноздрей, и он вытащил белоснежный носовой платок и встряхнул его. Волны музыки, тепла, одеколона охватили меня. Главное – тепла. Голландская печка была раскалена.

– Вот и познакомились, – восторженно твердил Романов, передвигаясь вокруг меня и взмахивая душистым платком. – Вот и познакомились. Ну, проходи. – И он открыл дверь в соседнюю комнату – кабинетик с письменным столом, двумя стульями.

– Садись. Ни за что не угадаешь, зачем я тебя вызвал. Закуривай.

Он порылся в бумагах на столе.

– Как твое имя? Отчество?

– Тысяча девятьсот седьмой.

– Я, собственно, не юрист, но учился в Московском университете на юридическом во второй половине двадцатых годов.

– Значит, юрист. Вот и отлично. Сейчас ты сиди, я позвоню кое-куда, и мы с тобой поедем.

Романов выскользнул из комнаты, и вскоре в столовой выключили музыку и начался телефонный разговор.

Я задремал, сидя на стуле. Даже сон какой-то начал сниться. Романов то исчезал, то опять возникал.

– Слушай. У тебя есть какие-нибудь вещи в бараке?

– Ну, вот и отлично, право, отлично. Машина сейчас придет, и мы с тобой поедем. Знаешь, куда поедем? Не угадаешь! В самый Хаттынах, в управление! Бывал там? Ну, я шучу, шучу.

Я переобулся, размял руками пальцы ног, перевернул портянки.

Ходики на стене показывали половину двенадцатого. Даже если все это шутки – насчет Хаттынаха, то все равно, сегодня уже я на работу не пойду.

Загудела близко машина, и свет фар скользнул по ставням и задел потолок кабинета.

Романов был в белом полушубке, в якутском малахае, расписных торбасах.

Я застегнул бушлат, подпоясался, подержал рукавицы над печкой.

Мы вышли к машине. Полуторатонка с откинутым кузовом.

– Сколько сегодня, Миша? – спросил Романов у шофера.

– Шестьдесят, товарищ уполномоченный. Ночные бригады сняли с работы.

Значит, и наша, шмелевская, дома. Мне не так уж повезло, выходит.

– Ну, Андреев, – сказал оперуполномоченный, прыгая вокруг меня. – Ты садись в кузов. Недалеко ехать. А Миша поедет побыстрей. Правда, Миша?

Миша промолчал. Я влез в кузов, свернулся в клубок, обхватил руками ноги. Романов втиснулся в кабину, и мы поехали.

Дорога была плохая, и так кидало, что я не застыл.

Думать ни о чем не хотелось, да на холоде и думать нельзя.

Часа через два замелькали огни, и машина остановилась около двухэтажного деревянного рубленого дома. Везде было темно, и только в одном окне второго этажа горел свет. Двое часовых в тулупах стояли около большого крыльца.

– Ну, вот и доехали, вот и отлично. Пусть он тут постоит. – И Романов исчез на большой лестнице.

Было два часа ночи. Огонь был потушен везде. Горела только лампочка за столом дежурного.

Ждать пришлось недолго. Романов – он уже успел раздеться и был в форме НКВД – сбежал с лестницы и замахал руками.

Вместе с помощником дежурного мы двинулись наверх и в коридоре второго этажа остановились перед дверью с дощечкой «Ст. уполномоченный НКВД Смертин». Столь угрожающий псевдоним (не настоящая же это фамилия) произвел впечатление даже на меня, уставшего беспредельно.

«Для псевдонима – чересчур», – подумал я, но надо было уже входить, идти по огромной комнате с портретом Сталина во всю стену, остановиться перед письменным столом исполинских размеров, разглядывать бледное рыжеватое лицо человека, который всю жизнь провел в комнатах, в таких вот комнатах.

Романов почтительно сгибался у стола.

Тусклые голубые глаза старшего уполномоченного товарища Смертина остановились на мне. Остановились очень недолго: он что-то искал на столе, перебирал какие-то бумаги. Услужливые пальцы Романова нашли то, что было нужно найти.

– Фамилия? – спросил Смертин, вглядываясь в бумаги. – Имя? Отчество? Статья? Срок?

Бледное лицо поднялось от стола.

– И за хлеб, и просто так.

– Хорошо. Ведите его.

Я не сделал ни одной попытки что-нибудь выяснить, спросить. Зачем? Ведь я не на холоде, не в ночном золотом забое. Пусть выясняют, что хотят.

Пришел помощник дежурного с какой-то запиской, и меня повели по ночному поселку на самый край, где под защитой четырех караульных вышек за тройной загородкой из колючей проволоки помещался изолятор, лагерная тюрьма.

В тюрьме были камеры большие, а были и одиночки. В одну из таких одиночек и втолкнули меня. Я рассказал о себе, не ожидая ответа от соседей, не спрашивая их ни о чем. Так положено, чтобы не думали, что я подсажен.

Настало утро, очередное колымское зимнее утро, без света, без солнца, сначала неотличимое от ночи. Ударили в рельс, принесли ведро дымящегося кипятка. За мной пришел конвой, и я попрощался с товарищами. Я не знал о них ничего.

Меня привели к тому же самому дому. Дом мне показался меньше, чем ночью. Пред светлые очи Смертина я уже не был допущен.

Дежурный велел мне сидеть и ждать, и я сидел и ждал до тех пор, пока не услышал знакомый голос:

– Вот и хорошо! Вот и отлично! Сейчас вы поедете! – На чужой территории Романов называл меня на «вы».

Мысли лениво передвигались в мозгу – почти физически ощутимо. Надо было думать о чем-то новом, к чему я не привык, не знаю. Это новое – не приисковое. Если бы мы возвращались на свой прииск «Партизан», то Романов сказал бы: «Сейчас мы поедем». Значит, меня везут в другое место. Да пропади все пропадом!

По лестнице почти вприпрыжку спустился Романов. Казалось, вот-вот он сядет на перила и съедет вниз, как мальчишка. В руках он держал почти целую буханку хлеба.

– Вот, это вам на дорогу. И еще вот. – Он исчез наверху и вернулся с двумя селедками. – Порядок, да? Все, кажется. Да, самое-то главное и забыл, что значит некурящий человек.

Романов поднялся наверх и появился снова с газетой. На газете была насыпана махорка. «Коробочки три, наверное», – опытным глазом определил я. В пачке-восьмушке восемь спичечных коробок махорки. Это лагерная мера объема.

– Это вам на дорогу. Сухой паек, так сказать.

– А конвой уже вызвали?

– Вызвали, – сказал дежурный.

– Наверх пришлите старшего. И Романов исчез на лестнице.

Пришли два конвоира – один постарше, рябой, в папахе кавказского образца, другой молодой, лет двадцати, розовощекий, в красноармейском шлеме.

– Вот этот, – сказал дежурный, показывая на меня.

Оба – молодой и рябой – оглядели меня очень внимательно с ног до головы.

– А где начальник? – спросил рябой.

– Вверху. И пакет там.

Рябой пошел наверх и скоро вернулся с Романовым. Они говорили негромко, и рябой показывал на меня.

– Хорошо, – сказал наконец Романов, – мы дадим записку.

Мы вышли на улицу. Около крыльца, там же, где ночью стоял грузовичок с «Партизана», стоял комфортабельный «ворон» – тюремный автобус с решетчатыми окнами. Я сел внутрь. Решетчатые двери закрылись, конвоиры уселись в тамбуре, и машина двинулась. Некоторое время «ворон» шел по трассе, по центральному шоссе, что разрезает пополам всю Колыму, но потом свернул куда-то в сторону. Дорога вилась между сопок, мотор все время храпел на подъемах; отвесные скалы с редким лиственным лесом и заиндевевшие ветки ивняка. Наконец, сделав несколько поворотов вокруг сопок, машина, идущая по руслу ручья, вышла на небольшую площадку. Здесь была просека, караульные вышки, а в глубине, метрах в трехстах, – косые вышки и темная масса бараков, окруженных колючей проволокой.

Дверь маленькой будочки-домика на дороге отворилась, и вышел дежурный, опоясанный револьвером.

Машина остановилась, не глуша мотора.

Шофер выскочил из кабины и прошел мимо моего окна.

– Вишь, как кружило. Истинно «Серпантинная».

Это название было мне знакомо, говорило мне больше, чем угрожающая фамилия Смертина. Это была «Серпантинная» – знаменитая следственная тюрьма Колымы, где столько людей погибло в прошлом году. Трупы их не успели еще разложиться. Впрочем, их трупы будут нетленны всегда – мертвецы вечной мерзлоты.

Старший конвоир ушел по тропке к тюрьме, а я сидел у окна и думал, что вот пришел и мой час, моя очередь. Думать о смерти было так же трудно, как и о чем-нибудь другом. Никаких картин собственного расстрела я себе не рисовал. Сидел и ждал.

Наступали уже сумерки зимние. Дверь «ворона» открылась, старший конвоир бросил мне валенки.

– Обувайся! Снимай бурки.

Я разулся, попробовал. Нет, не лезут. Малы.

– В бурках не доедешь, – сказал рябой.

Рябой швырнул валенки в угол машины.

Машина развернулась, и «ворон» помчался прочь от «Серпантинной».

Вскоре по мелькающим мимо машинам я понял, что мы снова на трассе.

Машина сбавила ход – кругом горели огни большого поселка. Автобус подошел к крыльцу ярко освещенного дома, и я вошел в светлый коридор, очень похожий на тот, где хозяином был уполномоченный Смертин: за деревянным барьером возле стенного телефона сидел дежурный с пистолетом на боку. Это был поселок Ягодный. В первый день путешествия мы проехали всего семнадцать километров. Куда мы поедем дальше?

Дежурный отвел меня в дальнюю комнату, которая оказалась карцером с топчаном, ведром воды и парашей. В двери был прорезан «глазок».

Я прожил там два дня. Успел даже подсушить и перемотать бинты на ногах – ноги в цинготных язвах гноились.

В доме райотдела НКВД стояла какая-то захолустная тишина. Из своего уголка я прислушивался напряженно. Даже днем редко-редко кто-то топал по коридору. Редко открывалась входная дверь, поворачивались ключи в дверях. И дежурный, постоянный дежурный, небритый, в старой телогрейке, с наганом через плечо – все выглядело захолустным по сравнению с блестящим Хаттынахом, где товарищ Смертин творил высокую политику. Телефон звонил редко-редко.

– Да. Заправляются. Да. Не знаю, товарищ начальник.

– Хорошо, я им передам.

О ком тут шла речь? О моих конвоирах? Раз в день, к вечеру, дверь моей камеры раскрывалась, и дежурный вносил котелок супу, кусок хлеба.

Это мой обед. Казенный. И приносил ложку. Второе блюдо было смешано с первым, вылито в суп.

Я брал котелок, ел и вылизывал дно до блеска по приисковой привычке.

На третий день дверь открылась, и рябой боец, одетый в тулуп поверх полушубка, шагнул через порог карцера.

– Ну, отдохнул? Поехали.

Я стоял на крыльце. Я думал, что мы поедем опять в утепленном тюремном автобусе, но «ворона» нигде не было видно. Обыкновенная трехтонка стояла у крыльца.

Я послушно перевалился через борт.

Молодой боец влез в кабину шофера. Рябой сел рядом со мной. Машина двинулась, и через несколько минут мы очутились на трассе.

Куда меня везут? К северу или к югу? К западу или к востоку?

Спрашивать было не нужно, да конвой и не должен говорить.

На другой участок передают? На какой?

Машина тряслась много часов и вдруг остановилась.

– Здесь мы пообедаем. Слезай.

Мы вошли в дорожную трассовую столовую.

Трасса – артерия и главный нерв Колымы. В обе стороны беспрерывно движутся грузы техники – без охраны, продукты с обязательным конвоем: беглецы нападают, грабят. Да и от шофера и агента снабжения конвой хоть и ненадежная, но все же защита – может предупредить воровство.

В столовых встречаются геологи, разведчики поисковых партий, едущие в отпуск с заработанным длинным рублем, подпольные продавцы табака и чифиря, северные герои и северные подлецы. В столовых спирт здесь продают всегда. Они встречаются, спорят, дерутся, обмениваются новостями и спешат, спешат. Машину с не выключенным мотором оставляют работать, а сами ложатся спать в кабину на два-три часа, чтобы отдохнуть и снова ехать. Тут же везут заключенных чистенькими стройными партиями вверх, в тайгу, и грязной кучей отбросов – сверху, обратно из тайги. Тут и сыщики-оперативники, которые ловят беглецов. И сами беглецы – часто в военной форме. Здесь едет в ЗИСах начальство – хозяева жизни и смерти всех этих людей. Драматургу надо показывать Север именно в дорожной столовой – это наилучшая сцена.

Там я стоял, стараясь протискаться поближе к печке, огромной печке-бочке, раскаленной докрасна. Конвоиры не очень беспокоились, что я сбегу, – я слишком ослабел, и это было хорошо видно. Всякому было ясно, что доходяге на пятидесятиградусном морозе некуда бежать.

Конвоир купил мне тарелку горячего супа, дал хлеба.

– Сейчас поедем дальше, – сказал молодой. – Старшой придет – и поедем.

Но рябой пришел не один. С ним был немолодой боец (солдатами их еще в те времена не звали) с винтовкой и в полушубке. Он поглядел на меня, на рябого.

– Ну, что же, можно, – сказал он.

– Пошли, – сказал мне рябой.

Мы перешли в другой угол огромной столовой. Там у стены сидел, скорчившись, человек в бушлате и шапочке-бамлагерке, черной фланелевой ушанке.

– Садись сюда, – сказал мне рябой.

Я послушно опустился на пол рядом с тем человеком. Он не повернул головы.

Рябой и незнакомый боец ушли. Молодой мой конвоир остался с нами.

– Они отдых себе делают, понял? – зашептал мне внезапно человек в арестантской шапочке. – Не имеют права.

– Да, душа из них вон, – сказал я. – Пусть делают, как хотят. Тебе что – кисло от этого?

Человек поднял голову.

– Я тебе говорю, не имеют права.

– А куда нас везут? – спросил я.

– Куда тебя везут, не знаю, а меня в Магадан. На расстрел.

– Да. Я приговоренный. Из Западного управления. Из Сусумана.

Это мне совсем не понравилось. Но я ведь не знал порядков, процедурных порядков высшей меры. Я смущенно замолчал.

Подошел рябой боец вместе с новым нашим спутником.

Они стали говорить что-то между собой. Как только конвоя стало больше, они стали резче, грубее. Мне уже больше не покупали супа в столовой.

Проехали еще несколько часов, и в столовой к нам подвели еще троих – этап, партия, собирался уже значительный.

Трое новых были неизвестного возраста, как все колымские доходяги, вздутая белая кожа, припухлость лиц говорили о голоде, о цинге. Лица были в пятнах отморожений.

– В Магадан. На расстрел. Мы приговоренные.

Мы лежали в кузове трехтонки скрючившись, уткнувшись в колени, в спины друг друга. У трехтонки были хорошие рессоры, трасса была отличной дорогой, нас почти не подбрасывало, и мы начали замерзать.

Мы кричали, стонали, но конвой был неумолим. Надо было засветло добраться до «Спорного».

Приговоренный к расстрелу умолял «перегреться» хоть на пять минут.

Машина влетела в «Спорный», когда уже горел свет. Пришел рябой.

– Вас поместят на ночь в лагерный изолятор, а утром поедем дальше.

Я промерз до костей, онемел от мороза, стучал из последних сил подошвами бурок о снег. Не согревался. Бойцы все искали лагерное начальство. Наконец через час нас отвели в мерзлый, нетопленный лагерный изолятор. Иней затянул все стены, земляной пол весь оледенел. Кто-то внес ведро воды. Загремел замок. А дрова? А печка?

Вот здесь в эту ночь на «Спорном» я отморозил наново все десять пальцев ног, безуспешно пытаясь заснуть хоть на минуту.

Утром нас вывели, посадили в машину. Замелькали сопки, захрипели встречные машины. Машина спустилась с перевала, и нам стало так тепло, что захотелось никуда не ехать, подождать, походить хоть немного по этой чудесной земле.

Разница была градусов в десять, не меньше. Да и ветер был какой-то теплый, чуть не весенний.

Как еще рассказать бойцам, что мы рады теплу, южному ветру, избавлению от леденящей душу тайги.

Конвоирам тоже было приятно размяться, закурить. Мой искатель справедливости уже приближался к конвоиру.

– Покурим, гражданин боец?

– Покурим. Иди на место.

Один из новичков не хотел слезать с машины. Но, видя, что оправка затянулась, он передвинулся к борту и поманил меня рукой.

Я протянул руки и, бессильный доходяга, вдруг почувствовал необычайную легкость его тела, какую-то смертную легкость. Я отошел. Человек, держась руками за борт машины, сделал несколько шагов.

– Как тепло. – Но глаза были смутны, без всякого выражения.

– Ну, поехали, поехали. Тридцать градусов. С каждым часом становилось все теплее.

В столовой поселка Палатка наши конвоиры обедали последний раз. Рябой купил мне килограмм хлеба.

– Возьми вот беляшки. Вечером приедем.

Шел мелкий снег, когда далеко внизу показались огни Магадана. Было градусов десять. Безветренно. Снег падал почти отвесно – мелкие-мелкие снежинки.

Машина остановилась близ райотдела НКВД. Конвоиры вошли в помещение.

Вышел человек в штатском костюме, без шапки. В руках он держал разорванный конверт.

Он выкрикнул чью-то фамилию привычно, звонко. Человек с легким телом отполз по его знаку в сторону.

Человек в костюме скрылся в здании и сейчас же явился.

В руках его был новый пакет.

Я не прощался ни с конвоем, ни с теми, кто ехал вместе со мной в Магадан. Это не принято.

Перед крыльцом райотдела стоял только я вместе со своими конвоирами.

Человек в костюме показался на крыльце с пакетом.

– Андреев! В райотдел! Сейчас я вам дам расписку, – сказал человек моим конвоирам.

Я вошел в помещение. Первым делом – где печка? Вот она – батарея центрального отопления. Дежурный за деревянным барьером. Телефон. Победнее, чем у товарища Смертина в Хаттынахе. А может быть, потому, что то был первый такой кабинет в моей колымской жизни.

Вверх по коридору уходила крутая лестница на второй этаж.

Недолго я ждал. Сверху спустился тот самый человек в костюме, который принимал нас на улице.

По узкой лесенке поднялись мы на второй этаж, дошли до двери с надписью: «Я. Атлас, ст. уполномоченный».

Я сел. В крошечном кабинете главное место занимал стол. Бумаги, папки, списки какие-то.

Атласу было лет тридцать восемь – сорок. Полный, спортивного вида мужчина, черноволосый, чуть лысоватый.

– Имя, отчество, статья, срок?

Атлас вскочил с места и обошел вокруг стола.

– Прекрасно! С вами будет говорить капитан Ребров!

– А кто такой капитан Ребров?

– Начальник СПО. Идите вниз.

Я возвратился к своему месту около батареи. Размыслив над новостями, я решил заблаговременно съесть тот килограмм «беляшки», который мне дали конвоиры. Бак с водой и прикованная к нему кружка были тут же. Ходики на стене мерно тикали. В полудреме я слышал, как кто-то прошел мимо меня наверх быстрыми шагами, и дежурный разбудил меня.

– К капитану Реброву.

Меня провели на второй этаж. Открылась дверь небольшого кабинета, и я услышал резкий голос:

Обыкновенный кабинет, чуть побольше того, где я был часа два назад. Стекловидные глаза капитана Реброва устремлены были прямо на меня. На углу стола стоял недопитый стакан чая с лимоном, обкусанная корочка сыра на блюдце. Телефоны. Папки. Портреты.

– Имя? Отчество? Статья? Срок? Юрист?

Капитан Ребров перегнулся через стол, приближая ко мне стеклянные глаза, и спросил:

– Вы Парфентьева знаете?

Парфентьев был моим бригадиром в забойной бригаде на прииске еще до того, как я попал в бригаду Шмелева. Из Парфентьевской бригады меня перевели в бригаду Потураева, а оттуда – к Шмелеву. У Парфентьева я работал несколько месяцев.

– Да. Знаю. Это мой бригадир, Дмитрий Тимофеевич Парфентьев.

– Так. Хорошо. Значит, Парфентьева знаете?

– А Виноградова знаете?

– Виноградова не знаю.

– Виноградова, председателя Далькрайсуда?

Капитан Ребров зажег папиросу, глубоко затянулся и продолжал разглядывать меня, думая о чем-то своем.

Капитан Ребров потушил папиросу о блюдце.

– Значит, ты знаешь Виноградова и не знаешь Парфентьева?

– Нет, я не знаю Виноградова.

– Ах, да. Ты знаешь Парфентьева и не знаешь Виноградова. Ну, что ж!

Капитан Ребров нажал кнопку звонка. Дверь за моей спиной открылась.

Блюдечко с окурком и недоеденной корочкой сыра осталось в кабинете начальника СПО на письменном столе справа, возле графина с водой.

Глубокой ночью конвоир вел меня по спящему Магадану.

– Мне некуда спешить.

– Поговори еще! – Боец вынул пистолет. – Застрелю, как собаку. Списать нетрудно.

– Не спишешь, – сказал я. – Ответишь перед капитаном Ребровым.

Магадан – город маленький. Вскоре мы добрались до «Дома Васькова», как называется местная тюрьма. Васьков был заместителем Берзина, когда строился Магадан. Деревянная тюрьма была одним из первых магаданских зданий. Тюрьма сохранила имя человека, который строил ее. В Магадане давно построена каменная тюрьма, но и это новое, «благоустроенное» здание по последнему слову пенитенциарной техники называется «Домом Васькова».

После кратких переговоров на вахте меня впустили во двор «Дома Васькова». Низкий, приземистый, длинный корпус тюрьмы из гладких тяжелых лиственничных бревен. Через двор – две палатки, деревянные здания.

– Во вторую, – сказал голос сзади.

Я ухватился за ручку двери, открыл дверь и вошел.

Двойные нары, полные людьми. Но не тесно, не вплотную. Земляной пол. Печка-полубочка на длинных железных ногах. Запах пота, лизола и грязного тела.

С трудом я вполз наверх – теплее все-таки – и пролез на свободное место. Сосед проснулся.

– Ложись тогда в угол. У нас здесь вшей нет. Здесь дезинфекция бывает.

«Дезинфекция – это хорошо, – думал я. – А главное – тепло».

Утром кормили. Хлеб, кипяток. Мне еще хлеба не полагалось. Я снял с ног бурки, положил их под голову, спустил ватные брюки, чтобы согреть ноги, заснул и проснулся через сутки, когда уже давали хлеб и я был зачислен на полное довольствие «Дома Васькова».

В обед давали юшку от галушек, три ложки пшенной каши. Я спал до утра следующего дня, до той минуты, когда дикий голос дежурного разбудил меня.

– Андреев! Андреев! Кто Андреев?

– Выходи во двор – иди вот к тому крыльцу.

Двери подлинного «Дома Васькова» открылись передо мной, и я вошел в низкий, тускло освещенный коридор. Надзиратель отпер замок, отвалил массивную железную щеколду и открыл крошечную камеру с двойными нарами. Два человека, согнувшись, сидели в углу нижних нар.

Я подошел к окну, сел.

За плечи меня тряс человек. Это был мой приисковый бригадир Дмитрий Тимофеевич Парфентьев.

– Ты понимаешь что-нибудь?

– Ничего не понимаю. Когда тебя привезли?

– Три дня назад. На легковушке Атлас привез.

– Атлас? Он допрашивал меня в райотделе. Лет сорока, лысоватый. В штатском.

– Со мной он ехал в военном. А что тебя спрашивал капитан Ребров?

– Не знаю ли я Виноградова.

– Откуда же мне его знать?

– Виноградов – председатель Далькрайсуда.

– Это ты знаешь, а я – не знаю, кто такой Виноградов.

Читайте так же:  Приворот на крови сигарете

Я начал кое-что понимать. Парфентьев был до ареста областным прокурором в Челябинске, карельским прокурором. Виноградов, проезжая через «Партизан», узнал, что его университетский товарищ в забое, передал ему деньги, попросил начальника «Партизана» Анисимова помочь Парфентьеву. Парфентьева перевели в кузницу молотобойцем. Анисимов сообщил о просьбе Виноградова в НКВД, Смертину, тот – в Магадан, капитану Реброву, и начальник СПО приступил к разработке дела Виноградова. Были арестованы все юристы-заключенные по всем приискам Севера. Остальное было делом следовательской техники.

– А здесь мы зачем? Я был в палатке.

– Нас выпускают, дурак, – сказал Парфентьев.

– Выпускают? На волю? То есть не на волю, а на пересылку, на транзитку.

– Да, – сказал третий человек, выползая на свет и оглядывая меня с явным презрением.

Раскормленная розовая рожа. Одет он был в черную дошку, зефировая рубашка была расстегнута на его груди.

– Что, знакомы? Не успел вас задавить капитан Ребров. Враг народа.

– А ты-то друг народа?

– Да уж, по крайней мере, не политический. Ромбов не носил. Не издевался над трудовыми людьми. Вот из-за вас, из-за таких, и нас сажают.

– Блатной, что ли? – сказал я.

– Кому блатной, а кому портной.

– Ну, перестаньте, перестаньте, – заступился за меня Парфентьев.

Около вахты толклось человек семь. Мы с Парфентьевым подошли поближе.

– Вы что, юристы, что ли? – спросил Парфентьев.

– А что случилось? Почему нас выпускают?

– Капитан Ребров арестован. Велено освободить всех, кто по его ордерам, – негромко сказал кто-то всеведущий.

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией [email protected] Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.

Интернетчики разоблачили заговор юристов против потребителей

Сергей Плетнев, Страна.Ру, 15.06.01
В пресс-центре газеты «Известия» состоялся «круглый стол» по проблеме авторского права во Всемирной сети. В нем приняли участие юристы и руководители интернет-порталов. Представитель компании Майкрософт, хотя была приглашена и даже обещала присутствовать, на заседание благоразумно не явилась.

По мнению заместителя заведующего отделом теории и практики охраны интеллектуальной собственности Федерального института промышленной собственности Леонида Побибихина, на проблему авторских прав в Интернете существует три точки зрения. Первая состоит в том, что там вообще не должно существовать никаких законов, по крайней мере официальных. Вторая — копирование и тиражирование авторских произведений там осуществляется свободно при условии указания авторства (так называемый «копилефт» — новый юридический термин, который только-только начинает использоваться для обозначения такого рода практики). Третья (и здесь юрист многозначительно заметил, что ее уже разделяет абсолютное большинство населения мира) — на Интернет полностью распространяются те законы об авторских правах, которые сегодня существуют.

Оптимизм юристов насчет последней точки зрения, которая должна обеспечить им дополнительную работу и доходы, категорически не разделили те, кто, собственно говоря, и должен придерживаться установленного законодательства. По мнению редактора портала Полит.Ру Кирилла Рогова, решить проблему сохранения авторских прав в Интернете вообще невозможно, и поэтому не стоит и огород городить. Если кто-то не хочет нарушения своих авторских прав, он и не должен размещать свои произведения в Интернете. Те же, кто хочет, чтобы их права были защищены, должны иметь соответствующий статус (например, СМИ), которым и нужно пользоваться. С возникновением Всемирной сети и электронных форм изменилось само понятие «публикация», и теперь размещенная и скопированная на многочисленных сайтах статья в строгом смысле слова публикацией не является. То есть примерно так же, как не является публикацией копия, сделанная на ксероксе.

По мнению президента интернет-компании «Техвестлаб» Анатолия Левенчука, авторское право, которое родилось в средневековой Англии из соображений цензуры, вообще является тормозом развития цивилизации. Сегодня свод этих законов до того противоречив и неопределен, что он и интерпретирующие его специалисты находятся просто вне реального мира. Поэтому само понятие авторского права является заговором юристов, которые имеют на этом приличные деньги, и крупных компаний против потребителей. Раньше закон об авторском праве защищал права авторов от издателей. Сегодня ситуация в корне изменилась. Этот закон ныне защищает производителей от потребителей. Действия Microsoft, к примеру, очень похожи на действия типичных террористов, когда узкая группа лиц стремится навязать свое видение мира всем остальным. У любого человека на улице есть право читать, смотреть, слушать, копировать и передавать все, что ему хочется. Компания, по его словам, действует по-шпионски: на ее сайте есть специальная страница для «стукачей», где предлагается сообщить, у кого стоит «левый windows» и т.п. Затем начинаются маски-шоу, которые почему-то всегда хорошо освещаются в СМИ — иначе откуда же остальное население узнает о требованиях небольшой группы «террористов»?

Сегодня юристы под понятием «интеллектуальная собственность» собирают целый винегрет: здесь и патентное право, и торговая марка, и собственно сам копирайт. Однако все эти законы имеют разные источники, разную историю, разное регулирование и разные сферы применения. Глупейшее, по мнению Левенчука, законодательство об авторских правах сегодня препятствует прогрессу, отвлекает огромнейшие средства, которые в конце концов берутся из кармана потребителя, на разработку различных систем защиты, кодирования, содержание неисчислимого количества юристов. Таким образом, произведения становятся все дороже для читателей, слушателей и пользователей, а значит, это покушение на свободу слова.

Юристы, присутствовавшие на «круглом столе», были просто смяты напором и аргументами представителей интернет-компаний. Видя собственную победу, интернетчики великодушно предложили им поиграть «на их поле» и спросили, существует ли юридическое определение Интернета. Оказалось, что не существует. Далее последовал риторический вопрос — чего стоят тогда все законы, которые регулируют авторские права в этой сфере, у которой до сих пор нет определения? Юристы не нашлись, что ответить. Им напомнили, что сегодня 80 процентов всех дел о нарушении авторского права — это «наезды» одной компании на другую, в которых они же и участвуют. Но, тем не менее, любой подросток, имеющий компьютер и доступ в Интернет, по этим же законам является нарушителем, если скопирует или перепишет любой документ, песню или фильм. В Америке уже поняли, до какого маразма может дойти свод законов об авторском праве, и там все судебные дела на эту тему происходят только между крупными компаниями, которые делят рынки. Так называемый «самиздат», который практически не влияет на доходы компаний, там давно оставили в покое, поскольку на судебные издержки и доказательства потратишь больше денег, чем приобретешь пользы.

У нас же продолжается разработка законодательства, которое хочет учесть и соответственно наказать за малейшее поползновение на авторские права, которые, по мнению многих участников, вообще являются внерыночной категорией. Почему композитор всю жизнь должен получать деньги от каждого копирования его песни? Это аналогично тому, что при каждой перепродаже холодильника его новый владелец должен отчислять определенную сумму заводу-производителю. И если в рыночной экономике погоду определяет именно потребитель, то категория авторских прав почему-то из этого выпадает. Всегда придут какие-либо «маски» и защитят производителя от потребителя.

Участники дискуссии сошлись на одном — сегодня в России нет нормальных законов об авторском праве. Тем более тех, которые бы регулировали его применение в Интернете. Но у юристов и интернетчиков оказалось совершенно разное видение как того, что именно регулировать правовыми нормами, так и самих подходов к этому регулированию.

Перевод с русского на русский или Всемирный заговор юристов

Хотя незнание законов не освобождает от ответственности, но едва ли имеется в виду, что их знание в принципе доступно только избранным

Slon.ru продолжает обсуждать тему языка законов, начатую в статьях Бориса Грозовского, Павла Медведева, Андрея Мирошниченко и Дмитрия Александрова.

IS FECIT CUI PRODEST Был какой-то старый анекдот (помню его, увы, очень плохо) про конферансье, который, представляя песню, долго пересказывает ее содержание, а в заключении произносит фразу: «Песня исполняется на русском языке». Иногда мне кажется, что юристы выполняют роль этого конферансье, только слово «песня» нужно заменить словом «законы». В решении профессиональных проблем лингвисты, к счастью, редко сталкиваются с юристами. Однако все-таки есть области пересечения, и мне довелось по крайней мере некоторых из них коснуться. Вот три темы, в рамках которых я сотрудничал (а иногда и боролся) с юристами: 1. Юридический язык. 2. Закон о государственном языке. 3. Лингвистическая экспертиза. Ну, о законе и экспертизе – как-нибудь в другой раз, а вот про юридический язык стоит поговорить прямо сейчас, благо дискуссия на эту тему – в полном разгаре. Несколько лет назад ко мне обратились из одного издательства с просьбой написать предисловие к юридической книге, которая представляла собой пересказ одной главы Налогового кодекса РФ. Я, конечно, понимал, что законы написаны как-то так, что читать их не хочется, но именно поэтому почти и не читал (за исключением всевозможных проектов закона о государственном языке) и об этой проблеме совсем не думал. Тем не менее, попросив у редактора рукопись и пролистав ее, я, не долго думая, решился и вступительную статью написал. Итак, что же это за задача такая – пересказ текста законов, и почему она вообще возникает? В почти любой специальной области существует своя терминология и свой особый язык (заметьте, не сленг, речь сейчас о профессиональном подъязыке, на котором, скорее, пишут, чем разговаривают специалисты). Основных причин возникновения такого языка по крайней мере две, одна, если хотите, явная, а другая – тайная. Одна, так сказать, хорошая, а другая – плохая (ну, или как бы плохая). Во-первых, профессиональный язык должен быть точнее, строже обыденного, и, соответственно, термин должен быть точнее обыденного слова (даже если он с ним формально совпадает). Вдобавок от профессионального языка требуется определенная стандартизация выражений, а такой мощный языковой инструмент, как перефразирование, почти не используется. Во-вторых, специальный язык должен отпугивать или отфильтровывать чужаков: они его не знают, не умеют на нем говорить или писать и плохо понимают его. Проводить границу между своими и чужими – это, кстати, функция и сленга, причем одна из самых важных. Чего уж тут грешить на юристов, когда вообще все гуманитарии, и мои коллеги-лингвисты в том числе, пишут так, что непосвященный не то что не понимает смысл целого, а просто теряет какую бы то ни было нить уже в конце первого предложения. Иногда за сложностью выражения скрывается глубокий смысл, а иногда сложность скрывает как раз его отсутствие. Но разобраться в этом может только специалист. Непосвященному остается лишь восхищаться и не лезть не в свое дело (точнее, не в свой текст). Чего же мы хотим от юристов, которые тоже являются специалистами в гуманитарной области? А вот чего. Специальный язык должен использоваться при общении специалистов между собой, например, при написании научных статей и монографий. Ведь они собственно и не предназначены для непосвященных. Но есть области, где специалист вступает в общение с неспециалистами, и здесь он обязан использовать общепонятный язык. В юриспруденции такой областью являются тексты законов. Хотя незнание законов не освобождает от ответственности, но едва ли имеется в виду, что их знание в принципе доступно только избранным. Фактически же дело обстоит именно так. Язык, которым пишутся законы, требует толкования, и, следовательно, специальных толкователей, то есть юристов. И здесь вернусь к книге, о которой я говорил. Задача перевода с русского на русский кажется парадоксальной, но только на первый взгляд. На второй взгляд удивительным кажется, что ее никто до сих пор не решал. Ведь эта книга заменяет юриста-толкователя законов (и обходится несколько дешевле). Ее авторы сформулировали основные принципы такого «перевода». 1. Краткость и ясность изложения. 2. Доступность текста. 3. Единство и универсальность терминологии. 4. Целостность законодательства (что позволяет не загонять всю возможную информацию в каждую статью, а отсылать к другим статьям и сильно сокращать текст). 5. Перевод – это не комментарий. Приведу один, но, может быть, самый яркий пример, как, руководствуясь этими принципами, авторы сокращают фрагмент одной из статей Налогового кодекса. Статья 157. Особенности определения налоговой базы и особенности уплаты налога при осуществлении транспортных перевозок и реализации услуг международной связи 1.При осуществлении перевозок (за исключением пригородных перевозок в соответствии с абзацем третьим подпункта 7 пункта 2 статьи 149 настоящего кодекса) пассажиров, багажа, грузов, грузобагажа или почты железнодорожным, автомобильным, воздушным, морским или речным транспортом налоговая база определяется как стоимость перевозки (без включения в нее налога). При осуществлении воздушных перевозок пределы территории Российской федерации определяются по начальному и конечному пунктам авиарейса… В пересказе (с устранением повторов) это выглядит так. Статья 157. Особенности определения налоговой базы перевозчиками и организациями связи 1. Налоговой базой является цена перевозки (без НДС) По-моему, впечатляет. Сокращение видно наглядно, поскольку текст закона и его пересказ приведены параллельно. Книга, безусловно, полезна, но в связи с ней возникает страшный вопрос. Если такой перевод в принципе возможен, то ЗАЧЕМ и КОМУ нужен ТАКОЙ оригинал? Почему нельзя при написании законов сразу руководствоваться разумными принципами? Неужели Is fecit cui prodest («сделал тот, кому выгодно»), то есть «всемирный заговор юристов»? Увы, это было бы слишком красиво и, как бы это сказать, «конспирологично». А здесь, как показывает мой опыт, еще и простая некомпетентность, торопливость, инертность («старые-то законы ничем не лучше, зачем же для новых стараться»), политическая конъюнктура и, вы будете смеяться, обыкновенная неграмотность. Побороть все это разом кажется невозможным. Проще перевести на русский.

ФАС предложила юристам заговор бездействия

Глава Федеральной антимонопольной службы Игорь Артемьев призвал юридическое сообщество не забывать, что основная миссия его ведомства – это эффективная защита предпринимательства и конкуренции, а добиться этого можно только «путем некоторой синергии всех действий». Поэтому, следовало из его выступления, дискуссию о пределах полномочий вести не следует. Напротив, ради общего блага необходимо самоограничение на борьбу в судах от традиционных оппонентов службы.

В минувшую пятницу в отеле The Ritz-Carlton Moscow прошла VI ежегодная конференция «Ведомостей» «Антимонопольное регулирование в России». Модератор первой сессии мероприятия Андрей Цыганов, заместитель руководителя ФАС, сразу обратил внимание присутствующих на большой плакат в центре зала с изображением картины Франса Снейдерса «Птичий концерт». По его словам, произведение фламандского художника очень хорошо олицетворяет собой всех участников конкурентного рынка.

Пояснить аллегорию решил Юлий Тай, управляющий партнер адвокатского бюро «Бартолиус». По его словам, главный персонаж картины – ушастая европейская сова – это ФАС. «Видите, она находится в самом центре и пытается дирижировать, – пояснял Тай. – К тому же она единственная из всех изображенных 26 птиц любит ночь. «Рейды на рассвете» [внезапные антимонопольные проверки] может любить только филин, антимонопольная служба». Все остальные птицы – это, по его мнению, хозяйствующие субъекты: громко кричащий красный ара – РЖД, наклонившая голову большая серая цапля – нефтяной сектор, орел – госсектор, а лебедь – Российское авторское сообщество.

Птичий концерт представляет собой какофонию, добавил Тай, а в сюжет картины была положена басня Эзопа «Сова и птицы». «[Ее] смысл заключается в том, что сова очень хорошо чувствует себя ночью, но не очень – днем. А когда она все-таки появляется в дневное время, то все птицы пытаются ее как-то клюнуть. Поэтому доброта и мудрость тоже должны быть с клювом и уметь отвечать. В общем, хочется пожелать ФАС мудрости, способности отстаивать свои интересы и мощного клюва!» – заключил Тай.

Не судитесь. Как профессионалы просим…

Центральная персона на конференции – руководитель антимонопольного ведомства Игорь Артемьев – выступил с докладом «ФАС сегодня и завтра». Начал он с «сегодня» и вспомнил так называемый «четвертый антимонопольный пакет», который правительство одобрило 4 сентября 2020 года. Законопроект уже внесен в Госдуму, и его рассмотрение в первом чтении планируется 24 октября. Он, по мнению Артемьева, главное достижение ФАС за последнее время. Пакет «уникален», говорил позже Владимир Симоненко, начальник Экспертного управления президента, так как рожден и, скорее всего, будет реализован в рамках так называемой «Национальной предпринимательской инициативы», проекта по улучшению инвестиционного климата, включающего в себя предложения самих предпринимателей, направленные на упрощение, удешевление и ускорение процедур по ведению бизнеса.

Артемьев же сначала выделил три новеллы пакета. Во-первых, наделение ФАС полномочиями по пересмотру решений территориальных антимонопольных органов. Во-вторых, возможность заключения соглашений между хозяйствующими субъектами о совместной деятельности с предварительного согласия ФАС. В-третьих, наделение правительства правом определять правила недискриминационного доступа к товарам на высококонцентрированных товарных рынках при наличии на них нарушений антимонопольного законодательства. Затем глава службы отметил, что четвертый пакет существенно расширяет действие институтов предупреждения и распространяет их действие на органы государственной власти и местного самоуправления, недобросовестную конкуренцию и иные формы злоупотребления доминирующим положением, кроме случаев нарушения исключительных прав.

– ФАС из карательного органа превращается в орган предупредительного контроля, – говорил Артемьев. – Мы теперь вначале будем посылать предупреждения и только потом возбуждать соответствующие дела. Поскольку статистика говорит, что 75% наших предупреждений исполняются, это очень важная новелла. А значит, не будут нужны эти длительные судебные разбирательства. Следовательно, быстро, эффективно и без больших затрат можно будет решать большую часть проблем.

По словам главы ФАС, нововведение поможет освободить огромное количество времени и «скромных» ресурсов антимонопольного органа для «действительно больших споров с большими компаниями». Но есть у Артемьева и опасения по поводу судьбы этого института, связанные с попытками оспаривать предупреждения. По его мнению, подобная практика оспаривания – «очень плохая», так как компании нередко успешно оспаривают предупреждения, а суды выводы по этим делам считают преюдициальными. «Если это будет продолжаться, то мы попросим отменить этот институт», – добавил он, но в качестве примера он привел успешно пока складывающийся для службы спор с «Аэрофлотом», в рамках которого компания пыталась оспорить в Арбитражном суде Москвы предупреждение антимонопольного органа о необходимости снижать цены на билеты по мере приближения даты вылета (А40-75469/2020; мотивированное решение до сих пор не опубликовано). А вот позицию ликвидированного Высшего арбитражного суда решил не упоминать. Между тем в рамках дела А43-26473/2012 надзорная инстанция отменила акты судов, которые сочли, что предупреждения ФАС находятся вне сферы судебного контроля.

В этой ситуации Артемьев предложил собравшимся в зале юристам что-то вроде одностороннего пакта о ненападении или заговора бездействия. «Определенный уровень корпоративной культуры заключается в том, чтобы не оспаривать само предупреждение, а вести спор в судах по существу. Мы как профессионалы вас об этом просим», – заявил глава ФАС. Какой-либо определенной реакции зала на эти слова не последовало.

Неоднозначная судьба ФГУПов и МУПов

Еще одна новелла «четвертого антимонопольного пакета» – это ограничения на создание унитарных предприятий – государственных и муниципальных. «Теперь ФАС будет согласовывать их создание, – пояснил суть новшества Артемьев и, улыбаясь, заметил: – А точнее – не будет. С нашей точки зрения, эти ГУПы и МУПы должны существовать только в сфере обороны и безопасности. В идеале их нигде не должно больше быть!»

Симоненко ему оппонировал. «По моему мнению, стоит обратить внимание на то, что, возможно, существуют те сектора, где бизнес «не идет». И, может быть, в этих секторах действие ГУПов и МУПов оправданно. Здесь надо подходить взвешенно. Удачи и спасибо», – в телеграфном стиле закончил спешащий по делам чиновник.

Полномочия ФАС

Артемьев рассказал и о том, что правительство окончательно приняло решение о передаче ФАС полномочий по «административному обжалованию в строительстве». Теперь, по словам Артемьева, антимонопольное ведомство будет штрафовать госслужащих, которые нарушают, например, сроки выдачи разрешений на строительство, а также сотрудников монополий, которые нарушают сроки выдачи технических условий для подключения новых объектов к инженерным сетям. «Иногда на пять – десять лет растягивается согласование проектной документации на строительство, – сетовал глава ФАС. – Теперь же, если в регламенте будет написано 20 дней, то на 21-й день можно будет обратиться в ФАС. И если срок действительно нарушен, мы наложим штраф».

В конце своего выступления Артемьев назвал и три принципа, которых сейчас придерживается ФАС. Два из них звучат так: «Не количество, а качество» и «Не числом, а умением». По поводу последнего постулата глава службы отметил, что на самом деле он уже очень давно применяется. «Мы самый маленький сетевой орган правительства! Но дело в том, что наше число дополняется вашим умом и умением. И мы чувствуем, что нас больше, потому что у нас есть вы!» – обратился он к присутствовавшим на конференции.

Вопрос у модератора, председателя комитета партнеров адвокатского бюро «Егоров, Пугинский, Афанасьев и партнеры» Дмитрия Афанасьева, к докладчику был всего один: «В последнее время существует дискуссия о том, а не слишком ли много полномочий сейчас у ФАС. А некоторые, наоборот, говорят, что слишком мало. Ваше мнение, Игорь Юрьевич?» Афанасьев не конкретизировал, что он имел в виду, но с высокой долей вероятности можно предположить, что речь идет о праве антимонопольной службы накладывать оборотные штрафы. Решение по этому вопросу предстоит принять Конституционному суду.

– Наша задача – не наложить на кого-то штрафы, – ответил Артемьев. – Миссия ФАС – это свобода конкуренции и эффективная защита предпринимательства. И этого можно добиться только путем некоторой синергии всех действий, направленных на развитие конкуренции.

Интернационализм ФАС

Третий руководящий принцип в работе ФАС сейчас – это международная кооперация, следовало из выступления Артемьева. Он рассказал, что правительство дало согласие на проработку вопроса о написании и создании в России международной конвенции по борьбе с картелями. «Мы не раз обращали внимание, что картель – это форма мошенничества, а в законодательстве очень многих стран экспортные картели при этом разрешены, – говорил он. – Поэтому мы должны обязательно эту конвенцию разработать». А Андрей Тенишев, начальник Управления по борьбе с картелями ФАС, сообщил, что поручения о разработке конвенции даны МИД, МВД и антимонопольной службе.

Он обратил внимание слушателей на то, что в 2020 году ФАС России была избрана сопредседателем подгруппы второй Рабочей группы по борьбе с картелями Международной конкурентной сети, которая занимается изучением основных элементов проведения эффективного расследования и наказания особо опасных картелей. По словам Тенишева, эта деятельность выявила и ряд существующих международных проблем, в частности отсутствие регулирования вопросов взаимодействия государств.

Борьба с картелями – это один из приоритетов деятельности антимонопольной службы. «Я думаю, нам удалось создать стройную систему борьбы с [ними] и наработать необходимую практику, – рассуждал Тенишев. – Удалось добиться результатов, схожих с результатами стран, где уже десятки лет применяются механизмы борьбы с картелями».

Пример привела Елена Соколовская, руководитель группы антимонопольного регулирования юрфирмы «Пепеляев групп». «В результате совместного расследования ФАС России и Минсельхоза Вьетнама был ликвидирован Управленческий комитет по экспорту пангасиуса [вид рыб. – «Право.Ru»] на рынок России, который контролировал цены, объемы поставок, а также определял для вьетнамских производителей их российских контрагентов по поставке рыбы», – рассказала Соколовская. По ее словам, в этом деле ФАС впервые дала оценку действиям организации, которая фактически осуществляла функции иностранного государственного органа. Вообще, следовало из выступления Соколовской, основными тенденциями «картельных» расследований в 2020 году она назвала тесное взаимодействие ФАС с правоохранительными органами и появление первых прецедентных дел о картелях в отношении иностранных компаний.

«Ведро, которое и по голове может ударить!»

После обеда участники мероприятия поговорили об экономическом анализе в антимонопольных делах.

– Есть такая мысль, что антимонопольное регулирование стоит на стыке права и экономики, – говорил один из докладчиков, Виталий Пружанский, эксперт-экономист RBB Economics в области антимонопольного регулирования. – Я бы пошел дальше и сказал, что антимонопольное регулирование – это и есть экономика!

Дальше Пружанский начал рассуждать о роли экономического анализа в расследовании горизонтальных соглашений. По его словам, существует две ситуации: когда соглашение подпадает под категорию безусловных запретов и когда не подпадает. Во втором случае значение экономического анализа возрастает многократно.

– В этом втором случае только после комплексного анализа можно сделать вывод о том, совершено нарушение или нет, – говорил Пружанский. – Необходимо, во-первых, понять, а есть ли у хозяйствующего субъекта вообще стимулы заключать антиконкурентное горизонтальное соглашение? Во-вторых, есть ли у него возможность поддерживать действие этого соглашения в течение длительного времени? А в-третьих, можно ли объяснить то, что происходит на рынке, не прибегая к логике антиконкурентного соглашения?

Другой докладчик, Андрей Шаститко, заведующий кафедрой конкурентной и промышленной политики экономического факультета МГУ им. Ломоносова, а также руководитель Центра исследований конкуренции и экономического регулирования РАНХиГС при Президенте, коснулся проблем действующего с 2011 года приказа ФАС № 220 «Об утверждении порядка проведения анализа состояния конкуренции на товарном рынке». Этот порядок применяется антимонопольным органом при анализе состояния конкуренции в целях установления доминирующего положения хозяйствующих субъектов на определенном товарном рынке.

По словам Шаститко, основная проблема часто заключается в недостаточности знаний у экспертов антимонопольных органов при рассмотрении дел. «У ФАС есть такая поговорка: «Кто, если не мы?» – говорил он. – Чувствуется такой пионерский задор во всех начинаниях. Это без всякого ерничества. На них лежит, конечно, очень большая ответственность. Но если мы все будем вешать только на ФАС, то вопрос никогда не будет решен, поскольку, помимо прочего, носители специального знания не могут одновременно являться сотрудниками антимонопольного органа!»

В обоснование своей позиции Шаститко привел такое сравнение: «Представьте, вы находитесь в колодце. Вы можете попытаться встать на плечи друг другу и выбраться. Но в этом случае кто-то выберется, а кто-то нет. Здесь единственно верный способ – это упереться плечами друг в друга и потихоньку, отталкиваясь ногами, выбраться наверх!» Так, по словам Шаститко, и в случае с анализом состояния конкуренции: этим должна заниматься не одна ФАС, а также и специальные экспертные организации.

– Меня еще, конечно, смущает, что на колодце может быть и ведро, которое и по голове может ударить, – грустно пошутил заместитель руководителя ФАС Андрей Цариковский. – А если серьезно, то у нас действительно нет этого слоя экономистов. Вырос свой юрист в области антимонопольного права. А вот таких же сообществ экономистов на моей памяти нет».

«Штраф просто теряет свой экономический смысл!»

В заключительной части конференции прошла сессия, посвященная практике применения антимонопольного законодательства. Ее модератор, управляющий партнер юрфирмы «Юст» Евгений Жилин, сразу отметил, что считает ФАС самым интерактивным органом, чем, безусловно, стоит гордиться, и передал слово докладчикам.

Первым выступил начальник правового управления ФАС Сергей Пузыревский. Он выделил несколько актуальных на сегодняшний день вопросов правоприменения.

Первый, вопрос о юридической ответственности за нарушение антимонопольного законодательства, по мнению докладчика, тесно связан с положением постановления Конституционного суда от 25 февраля 2020 № 4 о снижении административных санкций ниже низшего предела на административные правонарушения в сфере антимонопольного регулирования.

Читайте так же:  Заговор при сильных месячных

– Когда мы стали смотреть, как развивается практика, то увидели, что происходит неконтролируемое снижение штрафов, – сетовал Пузыревский. – Ведь если можно получить прибыль в миллиард и заплатить штраф в миллион, то штраф просто потеряет свой экономический смысл!

В пример Пузыревский привел дело, где судья АСГМ Александр Полукаров, руководствуясь этим постановлением КС, снизил назначенный ФАС штраф для РЖД примерно в 247 раз – с 2,24 млрд руб. до 9,05 млн руб. (подробнее>>).

Во-вторых, докладчик опять обратил внимание на проблему обжалования предупреждений ФАС о прекращении нарушений. 15 апреля Высший арбитражный суд по делу ОАО «Газпром газораспределение Нижний Новгород» (№ А43-26473/2012) решил, что вопреки позиции антимонопольного органа обжаловать предупреждения можно. Но теперь, по словам Пузыревского, возникает такой серьезный вопрос: «А могут ли применяться обеспечительные меры при обжаловании предупреждений?»

Следующий участник сессии, Юлий Тай, управляющий партнер юрфирмы «Бартолиус», поделился с присутствующими судебной статистикой антимонопольных дел за 2012 и 2020 годы, которую, по его словам, собирал Вадим Новиков, старший научный сотрудник РАНХиГС и член Экспертного совета при Правительстве.

Во-первых, Тай отметил, что в суды просто нужно ходить: «Если вы боретесь с ФАС в суде, то с вероятностью в 30% вы победите».

Во-вторых, по его словам, на исход дела очень сильно влияет присутствие представителей ФАС: если они не приходят в суд, то шансы увеличиваются на 25%. При этом Тай отметил, что если судебная тяжба происходит в Москве, а не в регионах, то шансов у хозяйствующих субъектов на 25% меньше. «Смею предположить, что это связано с тем, что московские суды посещают представители ФАС из центрального аппарата», – рассуждал Тай и добавил, что шансы на победу повышаются на 40%, если хозяйствующего субъекта представляют юристы из НП «Содействие развитию конкуренции». После этого в зале прозвучал громкий смех [Тай сам является членом этого некоммерческого партнерства. – Право.Ru]. О «Содействии развитию конкуренции» упоминал в своем выступлении и глава ФАС Артемьев: «Мы гордимся сотрудничеством с профессиональными союзами адвокатов и юристов. Мы очень рады, что у нас есть НП «Содействие развитию конкуренции. Тот высокий стандарт, который задает российский юридический бизнес и научные школы, он позволяет нам делать документы чистыми, интересными».

– А не выяснили, сколько юристы сэкономили заказчикам [успешными делами]? – поинтересовался модератор Жилин у Тая.

– Не могу сказать. Но точно в миллиардах величина исчисляется.

– А сколько потратили? – пошутил Жилин. Тай улыбнулся и пожал плечами.

Парадоксы катарсиса Варлама Шаламова

«Это было парадоксом. Спецзаказ давался тогда, когда больной был уже не в силах что-нибудь есть».

«В «КР» (В. Шаламов часто пользовался аббревиатурой «КР», относя ее и ко всем шести колымским книгам -циклам и к первому из них: «Колымские рассказы», «Левый берег», «Артист лопаты», «Очерки преступного мира», «Воскрешение лиственницы», «Перчатка, или КР-2».) нет ничего, что не было бы преодолением зла, торжеством добра — если брать вопрос в большом плане, в плане искусства».

В классической эстетике строилась лестница красоты, Шаламов же в своей имплицитной эстетике, в прозаическом повествовании воздвигает лестницу трагических парадоксов. Трагический парадокс — художественный способ прозрения глубинной сути происходящего с рассказчиком и персонажами в прозе В. Шаламова. В нем же — один из важнейших стимулов к преодолению, освобождению от ужасного и абсурдного, один из источников катарсического просветления в, казалось бы, безысходных обстоятельствах. Гениальная «творческая догадка» автора открывает и путь читателю, по которому он волен идти. Как известно, парадокс (с греч. paradoxes — неожиданный, странный) противоречит общепринятым суждениям, житейской повседневной норме, здравому смыслу (иногда лишь в момент первого впечатления), расхожим и более изысканным клише идеологического, культурного, психологического характера. В неожиданности и странности парадокса — прорыв сквозь оболочку, видимость, часто маску или «маскарад зла» — к истине. В доступной для человеческого сознания и интуиции форме — приоткрытие тайны телесности и духовности, неволи и свободы, смерти и жизни, возмездия и искупления.

В эстетической весомости парадокса и близкой ему иронии — существенное отличие прозы В. Шаламова от его поэзии (Поэтическое наследие В. Шаламова полнее всего представлено в шести циклах «Колымских тетрадей», которые были им в свое время подготовлены для Самиздата, а недавно появились в печати: Шаламов В. Колымские тетради. М., 1994.). Хотя не только в этом: нарративный текст в высшей степени сдержан, лапидарен, избегает метафоричности, его символы чаще всего «растворены» в повествовании, внутренний огонь которого как бы постоянно погружается в ледяную воду. В отличие от Шаламова-поэта, для которого выйти к себе, к людям, к мудрости бытия значило пройти «пути голгофские» вместе, с создателем Нагорной проповеди и его пророками, Шаламов-прозаик побеждает хаос и абсурд силой своего творческого слова, диалогом с историей и культурой, в котором парадокс и «ирония — это оружие безоружных» действуют как «удар целебного копья». Двадцать лет лагерей, в том числе семнадцать на Колыме, требуют «возвратить пощечины», ибо «история, бывшая трагедией, является миру вторично, как фарс. Но есть еще третье явление, третье воплощение исторического сюжета — в бессмысленном ужасе (Шаламов В. Из записных книжек // Знамя. 1995. № 6. С. 146.). И произошло и происходит это с миллионами людей, невиновными жертвами войн, террора, в том числе и против своего народа. Освенцим и Колыма венчают этот бессмысленный ужас и абсурд.

Распространено, к сожалению, заблуждение, что В. Шаламов — это документально зафиксированная судьба, а не литературно-художественные тексты, не эстетический феномен. В какой-то мере этому способствовали высказывания самого В. Шаламова о «новой прозе», истолкованные однолинейно. К тому же проза умершего в 1982 г. писателя появилась в печати лишь в конце 80-х — начале 90-х годов и сразу попала в мощный поток публикаций о сталинских лагерях. Где-то в середине 60-х годов он записал: «Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе, или Мелвилл о море» (Шаламов В. Из записных книжек. С. 146.). Видимо, многие из нас могут повторить вслед за Н. Мандельштам: «Читая в первый раз, я так следила за фактами, что не в достаточной мере оценила глубочайшую внутреннюю музыку целого» (Переписка Варлама Шаламова и Надежды Мандельштам//Знамя. 1992. № 2. С. 166.). В. Шаламов во главу угла ставил «почерк», «стиль», не просто документ, а «документ авторской души» и профессионализм, будь то в поэзии или прозе (К «колымской прозе» он был подготовлен опытом 30-х годов. В перерыве между первым и вторым лагерем (1932-1937 гг.) Шаламов написал множество рассказов-новелл, преимущественно остросюжетного характера. Некоторые из них печатались, другие были после ареста 1937 г. уничтожены в рукописях. То есть у Шаламова была уже профессиональная подготовка для работы в испытанном им жанре. Но теперь был в душе, в памяти другой материал, другие люди, собственный другой опыт, отразивший судьбы миллионов. Характерно признание в одном из писем 1973 г.: «Если я никогда не думал, как пишут роман, повесть, то над тем, что такое русский короткий рассказ, я думал десятки лет и еще в 30-е годы в коротком сюжетном рассказе проделал ряд экспериментов» (Шаламов В. — Черткову Л. // Знамя. 1993. № 5. С. 156). Далее указывается название общей публикации: Варлам Шаламов. Из переписки.). В «Записных книжках» бросаются в глаза заготовки парадоксов: «Мы как в Древнем Риме — ложимся только обедать и ужинать»; «Воздух можно трогать руками»; «Врачи приходят и уходят, а больные остаются»; «Моцарт потому и стал Моцартом, что работал гораздо больше, чем Сальери. Эта работа доставляла Моцарту удовольствие»; «Ему все казалось, что за одну руку и ногу он привязан кем-то к кровати, и он бился, бился до утра. И только поняв, что это инсульт, паралич, он заснул»; «Жизни в искусстве учит только смерть»; «Задержан при попытке опубликовать стихи»; «Раненые градусники с резиновыми повязками»; «Айвазовский так помнил море, как я блатных».

Трагические катаклизмы XX в. нашли художественное выражение не в трагедии как жанре (в отличие от античности и европейского Возрождения), а в романе, повести, рассказе, новелле. То есть в XX в. средоточием высших форм трагизма стало художественное повествование, нарративный текст. Если и Аристотель, и Шиллер подчеркивали, что в трагедии важно действие, а не рассказ, живые впечатления от этого действия, а не рассказ, то в современном трагическом искусстве весомую роль приобретает «сетка» повествования, образ повествователя, постоянная смена точек зрения. Даже при наличии рассказчика с автобиографическими чертами и мотивами или близких ему персонажей (Андреев, Крист, Голубев) В. Шаламов как творческая личность, как целостное «чисто изображающее начало» (М. Бахтин), то приближается к ним, то отдаляется, меняя дистанцию и ракурсы, воспроизводя при этом различные варианты связей персонажей с миром, их ценностных суждений и своего отношения к ним, выраженного построением художественной формы. Тем самым создается множественная система перекрещивающихся позиций, открывающих предмет с различных сторон: на свете, полагал В. Шаламов, тысяча правд, их надо видеть, знать, учитывать, но определяющей правдой все-таки является для писателя правда таланта.

Жанровое перемещение от трагедии к трагическому повествованию обусловлено глубочайшими токами жизни и культуры. Приведем мнение, может быть, и спорное, М. Бахтина: «Трагедия, как ее создали, она наивна. Они мало видели и знали страшного, да и не могли знать». Эсхил, Софокл, Эврипид, «несмотря на свою исключительную силу, высоту, в сущности дети. А вот наша трагедия, она не может быть такой чистой трагедией, она вся пронизана ощущением пустоты» (Разговоры с Бахтиным М.//Человек. 1993. №6. С. 154.). Для трагедии, по мнению О. Мандельштама, нет синтетического народного сознания — непререкаемого и абсолютного, когда народ имеет твердые ценностные понятия и трагедия говорит об их осквернении и защите (Мандельштам Надежда. Вторая книги. М.. 1990. С. 285-287.). Сама Н. Мандельштам акцентировала социо-психологический мотив — «количественный подход ко всему на свете», недооценку единичного как знамения и символа целостной картины мира. Дело все-таки, видимо, в невероятном усложнении картины мира, а также в том, что свободное действие трагического героя, защищающего высшие ценности, оказалось оттеснено героем-жертвой, к тому» же оказавшимся в роли мученика не по своей, а по чужой воле. Служение же долгу изуродовано служением дьяволу, злу, а не Богу и добру. В центре шаламовского повествования — художественная картина мучительной судьбы человека XX в., захваченного в сети враждебных ему катаклизмов эпохи, попранного и растоптанного. А также то, что «человек оказался гораздо хуже, чем о нем думали русские гуманисты XIX и XX веков. Да и не только русские. » (Шаламов В. — Кременскому А. // Из переписки. С. 154.), — писал Шаламов своему корреспонденту. Судя по «Воспоминаниям /о Колыме/», крен «хуже» беспощадно отнесен и к самому себе (Шаламов В. Воспоминания/о Колыме///Знамя. 1993. №4.). Вместе с тем звучит в рассказах благодарность людям: «Я помню все куски хлеба, которые я съел из чужих, не казенных рук. » (II, 172) (Цитаты из прозы В. Шаламова приводятся по изданию: Шалимов В. Колымские рассказы. Книги первая и вторая. М., 1992. В скобках: римской цифрой — книга, арабской — страница.). В. Шаламов изобразил не только «зачеловечность», но и «сохранение человеческого». Хотя «распад» по замыслу преобладает. Однако замысел не всегда совпадает с воплощением: «В полувопросе Вы хотите знать, почему «Колымские рассказы» не давят, не производят гнетущего впечатления, несмотря на их материал. Я пытался посмотреть на своих героев со стороны. Мне кажется, дело тут в силе душевного сопротивления началам зла, в той великой нравственной пробе, которая неожиданно, случайно (курсив мой. — Е.В.) для автора и его героев оказывается положительной пробой» (Шаламов В. Из переписки. С. 133.), — писал он Ф. Вигдоровой. Но все-таки просветление тяжелого, мрачного чувства, движение к балансу с миром, избавление от деструктивности, к катарсису совершается в «большом плане искусства», в блистательном тексте. Эта новеллистическая, иногда почти незаметная гениальная выстроенность отдельного произведения, структурность и вариативная динамика книг-текстов, вездесущий ритм речевых и надречевых его уровней. И, наконец, та парадоксально-трагическая тональность, тот ее многоступенчатый лестничный подъем и спуск, который посылает импульс катарсису. Таким образом, у В. Шаламова огромную роль играет катарсис художественной формы, который предугадывал Ф. Шиллер и о котором писал Л.С. Выготский.

Трудность состоит в проведении границ между классическим и неклассическим катарсисом. Исходить, видимо, следует из наиболее очевидного положения: классический катарсис есть эффект воздействия трагедии как жанра, который совершил свой художественный взлет в разные эпохи; в классической Греции, в шекспировском постренессансе, во французском классицизме, шиллеровско-гетевском творчестве и пушкинской трагедийности. Неклассический катарсис ярче всего выявлен в повествовании XX в. Хотя его истоки можно обнаружить в «Дон-Кихоте», и в «Повестях Белкина», и в «Шинели», и особенно в творчестве Достоевского, там, где точка зрения автора постоянно меняет свое местоположение, временное отстояние от происходящего и ценностную позицию. Однако XX в. принес в трагическое повествование картины такого земного ада, такого мученичества миллионов людей, такой вселенский трагический размах страданий невиновных людей, который заставил переосмыслить многое в культурно-ценностном багаже человечества. Не отказавшись от героя свободного действия по отношению к велениям высшей ценности (даже у В. Шаламова есть рассказ «Последний бой майора Пугачева», где в качестве такой ценности является стремление умереть свободными, а не под прикладами и сапогами), из трагедийного арсенала прошлого приоритет получил персонаж трагической ошибки, осознающий и перечувствовавший ее перед лицом немыслимых страданий и гибели. Трагичен тот, кто поплатился за свою ошибку, глубоко раскаялся в содеянном и принял возмездие. Близко к этой ситуации рассказ. В. Шаламова «Боль». Но гораздо интереснее и значительнее другое: тема ошибки как бы вплавлена во все повествование В. Шаламова. Она так вариативна, так неуловима, почти иррациональна, что можно говорить, лишь об атмосфере трагической ошибки истории, человеческой самонадеянности, утопии, культуры, философии, окутывающей весь текст.

В современном трагическом повествовании катарсис достигается сложной, не всегда уловимой системой средств, без той выявленности, что свойственна классическому и тем более сценическому искусству, а также принципиально новыми способами. В. Шаламов вспоминает высказывание А. Ахматовой: «Современные пьесы ничем не кончаются», разделяя это суждение, ибо он сам против привычного «закругления» сюжетов, тем более если речь идет о бессмысленном ужасе, которым так богат XX в. И все-таки большой план искусства зовет к тому, чтобы ноющая, как отмороженная рука, память преобразилась в слово, тем самым бессмысленный ужас и пустота — в бытие. Память обладает очищающей и искупительной силой. Образ автора, рассказчик, противостоит, как камень и вечная мерзлота, образу травы, которая в своем яростном цветении, непрестанном обновлении пытается скрыть «любое человеческое дело — хорошее и дурное». А может, прав М. Бахтин, полагая, что любая память эстетизирована (не в смысле приукрашивания, чего хватало и хватает), а в смысле обладания целостным обликом «ушедшего», того, кто «раньше», тем, кто «позже» (в том числе и по отношению к своему прежнему «я»)? Возможно, отсюда шаламовский трагический бунт против неизбежности литературного «позже», пронизывающий один из самых беспощадных его рассказов «Перчатка», бунт, перекинувшийся в мемуары, создаваемые после 20 лет работы над художественной прозой?

В повествовательных, малых формах, особенно в новеллистике (В 1971 г. Шаламов писал; «Как и всякий новеллист, я придаю чрезвычайное значение первой и последней фразе. Пока в мозгу не найдены, не сформулированы эти две фразы — первая и последняя рассказа нет. У меня множество тетрадей, где записаны только первая фраза или последняя, — это все работа будущего» (Шаламов В. (О моей прозе) // Новый мир. 1989. № 2- С. 62)., — название ключ к тексту, предлагаемый читателю «код», иногда намеренно ложный, парадоксальный. Так, у Шаламова — немало названий парадоксальных, уводящих в предметно-бытовую повседневность, в фамильную персоналию, в «пейзажную», успокаивающую сферу. Во всех шести книгах-циклах, пожалуй, только четыре названия носят трагико-драматический характер: «Первая смерть», «Надгробное слово», «Причал ада», «Цикута». Идиллические «Детские картинки» оказались «грозной тетрадью»: «ребенок ничего не увидел, ничего не запомнил, кроме желтых домов, колючей проволоки, вышек, овчарок, конвоиров с автоматами и синего, синего неба» (I, 62). «Алмазный ключ» — то место, о котором грезилось как о спасении после золотых забоев (нет конвоя, колючей проволоки, поверок, собак), заставляет рассказчика бежать оттуда. «Шоковая терапия» — мерзкий прием врача-невропатолога по «разоблачению» несчастного. Насквозь иронична «Тайга золотая». Известные певцы демонстрируют свое искусство перед куражащимися блатными, испытывая страх и угоднические чувства. «Лучшая похвала» — парадокс: «Ну, — сказал он, тихонько дергая меня за ворот рубахи. — Вы можете сидеть в тюрьме, можете. Говорю вам это от чистого сердца.

Похвала Андреева была самой лучшей, самой значительной, самой ответственной похвалой в моей жизни. Пророческой похвалой» (I, 237). «Спецзаказ» направляет нашу мысль после того, как прочитаем название, по привычному едко-сатирическому пути: спецпайки, спецполиклиники, спецсанатории, спецмагазины нашей бессмертной номенклатуры. АН нет: все не так. «Спецзаказ» выписывается безнадежному дистрофику, который обречен и которому скоро прикрепят бирку на левую ногу. Это как бы последнее, выполненное начальством желание приговоренного к смерти. Спецнаграда — знак неминуемой смерти, понятный прежде всего окружающим. В «Уроках любви», где есть и «зачеловечность» и «сохранение человеческого», крупным композиционным планом выделен медведь, самоотверженно спасший медведицу настоящий «мужчина»: «На ослепительном льду лежал медведь неподвижно, на боку, похожий на огромную детскую игрушку. Он умер, как зверь, как джентльмен» (II, 38).

Парадоксальна группа «пейзажных» названий по отношению к катастрофичным ситуациям текста: «Ночью», «Дождь», «Ягоды». «Ночью» разрывают могилу, снимают белье с мертвеца, живое и мертвое производят жуткий взаимообмен: «Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим» (I, 12). «Дождь» — «серый каменный берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде все было очень мягкое, очень согласное друг с другом» (I, 25). И в этой дьявольской гармонии из шурфа с криком «понял, что смысла жизни нет. Нет» выскакивает пожилой агроном, чтобы быть застреленным конвоем. «Ягоды» — вроде бы символ жизни, безвозмездных даров природы, не разбиравшихся, кто к ним прикасается, хозяева жизни, блатные — «друзья народа» или «враги народа»: «на кочках леденел невысокий горный шиповник. Еще вкуснее шиповника была брусника, тронутая морозом, перезревшая, сизая. На коротеньких прямых веточках висели ягоды голубики — ярко-синего цвета, сморщенные, как пустой кожаный кошелек, но хранившие в себе темный иссиня-черный сок неизреченного вкуса» (I, 49). Работавший вместе с рассказчиком Рыбаков был убит, когда он потянулся за ягодами. Парадоксально-трагический смысл имеет и название «Тишина»: она установилась после того, как всем надоевший пением своих религиозных гимнов сектант «встал и пошел мимо конвоира, в небо, в туман».

Некоторые названия построены по принципу соединения антонимов — слов с противоположным значением, создающих оксюморон — тип парадокса (греч. oxymoron -остроумно-глупое): «Артист лопаты» (установка на профессионализм у бессильного доходяги, помноженная на иллюзии относительно человеческих качеств бригадира), «Зеленый прокурор» (о перипетиях побегов), «Аполлон среди блатных» (о художественных пристрастиях «жульнической крови»).

Постоянно диалогизирующий со страницами истории, с ценностями культуры и искусства, смело их переосмысливающий, а также вытягивающий нити преемственности оттуда, в том числе из античной и древнерусской ментальности, писатель уже названиями новелл отсылает наше воображение в дальние и ближние миры. Это «Апостол Павел» — о немецком пасторе, забывшем, что апостол Павел не был среди двенадцати апостолов Христа. Этот мотив страданий глубоко религиозного человека оттеняется другим, жизненно важным: рассказчик и его друзья уничтожили, не показали пастору письмо дочери, в котором было прислано заявление, что она отказывается от своего отца, «врага народа». «Марсель Пруст» — новелла не только о невесомой прозе великого француза, где смещены все масштабы, о забытом, утраченном мире, но это и о своем мире, где перед памятью, как перед смертью, все равны. «Марсель Пруст» одновременно вещь — томик, книга, которая была украдена, как выясняется в конце, медсестрой — для того, кто стал причиной ее страшной болезни.

«Берды Онже» — трагико-парадоксальная реплика «Подпоручику Киже» Ю. Тынянова. «Прокуратор Иудеи» — прямая реминисценция-аналогия из А. Франса: «Там Понтий Пилат не может через семнадцать лет вспомнить Христа» (I, 174). «Комбеды» — организация кассы из отчислений сидящих в тюремной камере тем, у кого не было своих денег. И далее — нить в прошлое, когда революционное воодушевление еще не сменилось победой тех, кому всегда достаются плоды революции: «И как знать, автор, вложивший новое содержание в старый термин, может быть, сам участвовал в настоящих комитетах бедноты русской деревни первых революционных лет» (I, 255).

Очевидна приверженность к предметно-бытовым названиям как творческая установка на сдержанное, внешне ровное, «вненаходимое» повествование, где не должно быть места истерике, как всегда подчеркивал В. Шаламов. В них скрытая трагическая парадоксальность по отношению к самому тексту: «Посылка», «Сгущенное молоко», «Галстук», «Домино», «Почерк», «Букинист», «Утка», «Протезы» и т.п. Есть названия документально-именные, персонажные («Иван Богданов», «Александр Гого-беридзе», «Галина Павловна Зыбалова» и т.п.). Названия, которые, казалось бы, редуцируют не главную, а побочную, второстепенную ситуацию новеллы, но тем самым заставляют нас задуматься, так ли уж она второстепенна («Татарский мулла и чистый воздух», «Любовь капитана Толли»): здесь тоже запрятан парадокс.

Несомненно одно — название — ключ к тексту и одновременно его составная часть. Этот парадоксальный ключ отнюдь не дается как тот, что сразу же откроет заветную дверь смысла, мы мысленно перебираем связку ключей, и, когда, казалось, нашли нужный, дверь опять захлопывается, меняя механизм проникновения через нее. И мы снова и снова перебираем ключи, и оказывается, что замков в этой двери больше, чем мы надеялись, и не обойтись одним из ключей. Нам хочется увидеть дно в глубоком колодце, а донышка-то нет, вода уходит в глубину.

Если в парадоксальном «зазоре» между названием и текстом стимулируется, говоря языком классической эстетики, «страх и сострадание», а потом уже толика очищения, то сама парадоксально-ироническая стилистика текста в большей мере исполняет функцию не только проникновения в «бессмысленный ужас», но и одновременно очищения от ужаса и абсурда. Она в русле шаламовской философии слова-спасения, Напомним знаменитую новеллу «Сентенция», венчающую «Левый берег». Рассказчик выкрикивает это слово, стоя на нарах, прямо в северное небо. Что значит это слово? Для юриста В. Шаламова в нем есть «что-то римское, твердое, латинское». Но это слово привлекает его, видимо, и неисчерпаемостью, многозначностью смысла. Заглянем в Латинско-русский словарь: Scntentia: 1) мнение, взгляд; 2) решение, намерение, воля; 3) образ мыслей; 4) голос; 5) голос судьбы; 6) смысл, значение; 7) изречение; 8) фраза, не наполненная смыслом (Латино-руский словарь. М., 1986. С. 700). В быту, скорее всего, применимы два последние значения. Для Шаламова и его рассказчика «сентенция» — мир осмысленности, потерь и обретений, зависимых от зова судьбы. За этим словом рождались слова другие, они — культура и интеллект, чувство и воля-судьба: «содрогнулся от страха и радости. Страха — потому что пугался возвращения в тот мир, куда мне не было возврата. Радости — потому что видел, что жизнь возвращается ко мне помимо моей собственной воли» (I, 348). Слово рождает музыку, которую привез начальник (опять парадокс!) из Магадана (пластинку). Звучала какая-то симфония. Все бежали туда «быстрее меня, но и я доковылял вовремя, помогая себе в этом беге с горы руками». Музыка играла, «все стояли вокруг — убийцы и конокрады, блатные и фраера, десятники и работяги. А начальник стоял рядом. И выражение лица у него было такое, будто он сам написал эту музыку для нас. » (I, 348). Концовка — парадоксальное единение всех через музыку с природой, с историей, — пластинка крутится на пне многовековой лиственницы. Здесь даже тс, о ком Шаламов писал всегда непримиримо-яростно: «Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!».

Как замечал М. Бахтин, писатель нового времени «говорит оговорочно, стилизует или пародирует» (Бахтин М, Эстетика словесного творчества. М., 1975. С. 336.). Шаламов применяет пародийное стилизаторство и гибридные речевые конструкции. В гибридных конструкциях звучат два или более противоборствующих голоса, два или более ценностных и стилистических пласта, которые как бы высвечивают друг друга. Это, например, голос карательной среды и авторский: считается, что «жена Цезаря не имеет пороков» и «органы внутренних дел не ошибаются. Никого зря не арестуют»; «директором ТЭЦ был вредитель»; «а у троцкиста Парфентьева, у врага народа Парфентьева было оперировано одно легкое по поводу туберкулеза»; «там меня судили: десять лет, оформили «врага народа»; «признание в том, что он никогда не делал. ». Пародийная стилизация, горько-смеховая ирония, — в настойчивой классификации следователей и их «искусства»: «Есть две школы следователей. Первая считает, что арестованного нужно ошарашить, оглушить немедленно. Вторая школа считает, что тюремная камера только измучает, ослабит волю арестованного к сопротивлению. Следователь Гавриила Тимофеевича Алексеева принадлежал ко второй школе» (I, 472). Такая же парадоксальная, пародийная стилизация в «Букинисте»: следователи-физики и следователи-химики, следователи-эстеты и представители «новой волны». Слово «школа» иронически обыгрывается постоянно: есть, оказывается, не только разные школы следователей, но и начальников в лагере.

В. Шаламов часто акцентирует внимание на иронии перевернутой жизни: «Ирония жизни здесь в том, что большая половина людей, прибавляющих себе лета и убавляющих силы, дошли до состояния еще более тяжелого, чем они хотят показать» (1,45). И на иронии как приеме. Ирония остраненно-сксптическая: частота стула дизентерийных больных, которая записывается, уподобляется филологическим изысканиям, частотным словарям, подобно которым появляется возможность «ворваться математикой в процесс кишечника». Парадоксально-иронические колебания смыслов в таких фразах: «Ангелоподобный доктор Лебедев, человек незлой, доносил умеренно, а может быть, и вовсе не доносил».

И вот целый каскад парадоксов: «Ей так нравился Север, но сердце не выдержало Севера»; «Запасы золота были богаты, оставались пустяки: добыть это золото на шестидесятиградусном морозе»; «Вместо вчерашних сорока градусов было всего лишь двадцать пять, и день казался летним»; «. одноногий пекарь, благословляющий судьбу за инвалидность, за одноногость»; «Счастье Коли Ручкина началось с того дня, когда ему «отстрелило» руку»; «Качественная реакция в арестантском желудке не уступает по своей тонкости любой физической лаборатории любой страны второй половины XX в.

Любой вольный желудок не обнаружил бы присутствия сахара в том киселе, который мы ели, вернее, пили.

А нам кисель казался сладким, отменно сладким»; «Две недели — срок очень далекий, тысячелетний. »; «Барак для начальства может быть срублен небрежно, но тюрьма для заключенных должна быть тепла, добротна. «Сами сидеть будем»; «РУР ходил на работу. Но не в золотой забой, а на заготовки дров, на копку канав, топтать дорогу. Я хотел одного — чтобы РУР никогда не кончился»; «Федоров указал мне на стул, зашелестел бумагами, и «дело» началось. »; «Спокойней было иметь в приговоре лет десять, пятнадцать, чем три, пять. Легче было дышать»; «Освобождаться было опасно»; «Срок заключения таял. Страшное приближалось к Кристу». Будучи посажен в карцер, без окна, на воде и 300 граммах хлеба, рассказчик говорит: «Была весна, и сидеть в карцере было не так уж плохо. Голодное тело ныло и радовалось, что не надо работать. А вдруг меня выпустят снова в забой? Я гнал эти тревожные мысли»; «Штрафные зоны отличаются музыкальностью названия: Джелгала, Золотистый. Места для штрафных зон выбираются с умом»: «На Джелгалу направляли репатриантов — первый заграничный улов прямо из Италии. На границе их эшелоны были окружены конвоем, и все они прошли экспрессом Рим — Магадан — Джелгала»; «Семнадцать суток без сна — и человек сходит с ума — не из следственных ли кабинетов почерпнуто это наблюдение».

Читайте так же:  Заговор на быструю и удачную продажу

И в заключение блестящий парадокс, иронический пассаж: «Доплывание» — позволю заявить приоритет на этот неологизм.

Цепная реакция, выражаясь современным языком.

Для этой цепной реакции в блатном языке есть гениальное прозрение — вошедший в словарь термин «лететь под откос», абсолютно точный термин, созданный без статистики Ферми» (II, 306). «Сигнал» — термин информации, изобретенный еще до Н. Винера, иронизирует В. Шаламов над стукачеством. Писатель использует и шутливую иронию, мягко звучащую: «Нарынский — русский военнопленный первой мировой войны, получивший срок за подготовку заговора для восстановления Австро-Венгрии и чуть-чуть гордившийся таким небывалым, редким делом среди туч «троцкистов» и «вредителей» (I, 397). Читатель не может не улыбнуться: не все же ему содрогаться, испытывая, как говорил Шаламов-поэт, «судорогу счастья».

Поскольку парадоксальны не только речевая стилистика и отношения названия с текстом, но и парадоксальны ситуации, течение и завершение действия, резкий перепад от новеллистической кульминации к разрешению-развязке, то парадокс и перипетия в шаламовской прозе «поддерживают» друг друга, взаимопроникают. Перипетия (с греч. peripeteia — поворот, перелом) по Аристотелю (XI глава «Поэтики») — «перемена событий к противоположному. по законам вероятности или необходимости». Аристотель связывал перипетию с узнаванием, с переходом от незнания к знанию. В единстве с узнаванием перипетия производит или сострадание или страх. У В. Шаламова это повествовательная перипетия. В отличие от трагедийной она может произойти не только в конце, в завершающей фазе событий, но даже в начале развертывания действия («Аневризма аорты»). Главное: повествовательная перипетия — не только резкая перемена событий, но и поворот к противоположному эмоциональному строю, миросозерцательным представлениям, которые приходят на смену прежним внезапно, как ясное и острое прозрение. Иногда перипетия в повествовательном действии провоцирует или знаменует крах иллюзий, резкую смену жизненной установки или же возвращение на круги своя, но опять же не буквальное, а парадоксальное.

Художественный шедевр парадоксальности вкупе с перипетией — «Тифозный карантин». Внутреннее напряжение нарастает не вокруг «хитрости разума», как у философов, а вокруг «хитрости тела», вокруг множества ходов, им подсказанных. Кстати, В. Шаламов и его герои говорят не «обморожение», а «отморожение» о том, что насильно оторвано от тела, изъято из человеческой телесности. Надо вернуть телу отобранное у него, в той степени, в какой это возможно для доходяги, попавшего из золотого забоя в «тифозный карантин». Пригодится опыт «шлака», опыт «отброса». Надо сосредоточиться на минимуме возможностей и «больше доверять телу. И тело его не обманет. Его обманула семья, обманула страна» (I, 159). На доверие телу получено и Нравственное право: он «никого не предал и не продал ни на следствии, ни в лагере. Ему удалось много сказать правды, ему удалось подавить в себе страх» (I, 159). Рассказчик хочет бороться не за далекое будущее, «а за близкое, как делает всякий человек на близком расстоянии от смерти». Парадокс в том, что из своей погибели он начинает упорно выращивать успех.

Но возникает ситуация, чем-то напоминающая классическую древнегреческую трагедию: чем более он приближал свое спасение, тем увереннее шел к трагической перипетии и развязке. Выбравшему жизнь судьба уготовила путь к гибели. Расчет вроде прост: чем дальше он отодвинет свое «опознание», как Андреева, тем вернее он попадет не в тайгу, не в забой, а, говоря лагерным языком, «на ближнюю командировку». Их, ускользающих, из тысячи человек осталось только пятеро: «Конвоир сделал перекличку. Андреев чувствовал, как холодеют у него ноги, спина. Конвоир откинул край большого брезента, закрывавшего машину, — машина была полна людей, сидевших по всей форме. — Полезай!

Все пятеро сели вместе. Все молчали» (I, 170). Не веря глазам, они отсчитывали километры: семнадцатый, двадцать третий, сорок седьмой. На вопрос Андреева, куда они едут, кто-то ответил: « — На Атке, на двести восьмом будем ночевать. А дальше? Не знаю. Дай закурить. Грузовик, тяжело пыхтя, взбирался на перевал Яблонового хребта» (I, 170).

Как будто бы путь героя классичен: от мнимого знания к знанию истинному. Но в духе шаламовской парадоксальности в этом знании уже таится незнание, а в незнании — знание. Узнавание постоянно перетекает в неузнавание, и, наоборот, чтобы завершиться трагической перипетией, парадоксом. Функция катарсического просвета в этой, казалось бы, принципиально некатарсической новелле, блестяще осуществляется прозаическим ритмом, в котором мастерски рассчитаны динамика и статика, движение и вовремя поставленная точка.

Концовка многих новелл -тоже парадокс, в котором органически слиты трагизм и? катарсис: «Заговор юристов» кончается парадоксом-перевертышем. Юристов из лагеря перевели в тюрьму для дознания по команде капитана Реброва. А теперь их возвращают в лагерь, «освобождают», потому что сам Ребров арестован. « — Нас выпускают, дурак, — сказал Парфентьсв. — Выпускают? На волю? То есть не на волю, а на пересылку, на транзитку» (I, 154). Парадоксальная новеллистичность концовки «Вейсманист» бросается в глаза при сравнении судьбы генетика Уманского, о котором рассказывается в автобиографическом очерке «Курсы». В очерке об Уманском, который ждал смерти Сталина, сказано: «Увы, Уманский умер в Магадане в 1952 году, не дождавшись того, чего ждал столько лет» (I, 443). Новелла же кончается парадоксом: «Уманский умер 4 марта 1953 года. Профессор так никогда и не узнал, что создан электронный микроскоп и хромосомная теория получила экспериментальное подтверждение» (I, 482).

Что может быть отвратительнее стукача, сексота, который подслушивает, доносит и то, что было сказано и о чем не говорилось? Многие рассказы В. Шаламова проникнуты отвращением к этому сорту людей, «к этой высшей власти природы», иронизирует он. Но в последнем цикле «Перчатка, или КР-2» есть рассказ «Иван Богданов». Видимо, персонаж этот был симпатичен рассказчику тем, что, хотя он и осужден за служебное преступление, но понимал, «что только чистый случай сохранил его от смертного клейма пятьдесят восьмой статьи» (И, 350). С этим любителем пошутить, послушать «роман», вспомнить рассказчик сдружился. И вот Богданов, вхожий в завУРЧ, выкрал вкладку из дела рассказчика, в которой говорилось, что зэка не просто КРТД (контрреволюционно-троцкистская деятельность), а еще и лишен прав переписки, и его необходимо использовать исключительно на тяжелых физических работах. И даже, когда рассказчику (автобиографическая подробность) приклеивали фальшивое новое дело, и провокация на первых порах сорвалась, потому что напарник по работе в шахте «заупрямился», не стал давать ложных показаний, обо всем этом рассказчик доверительно поведал Ивану Богданову. Конец построен по принципу парадокса: «Я узнаю. Я ведь у них работал. Я — стукач. От меня они не скроют.

Но Иван не успел выполнить обещания. Меня уже отправили в спецзону на Джелгалу» (И, 356). Парадоксальный конец подготовлен парадоксом, прозвучавшим уже в завязке: «Обычай — это многовековая лагерная традиция еще со времени Овидия Назона, который, как известно, был начальником Гулага в Древнем Риме» (II, 350). За этим рассказом следует «Иван Овсеевич Заводник». Кажется, сближение рассказчика с ним неизбежно: статья 58, 15 лет лагерей на Колыме и 5 «по рогам» -поражение в правах. Заводник — романтик революции, «лучшие годы, свою страсть вложил в рейды, в бои, в атаки». Сражался и на допросах, где ему сломали бедро. В лагере он был вроде бы неукротим в отстаивании своего «я» и вместе с тем рабом начальника больницы. Прозвучавший в начале рассказа парадокс уже настораживает читателя: «Вопрос возобновления лесного фонда на Колыме не ставился, а если и ставился, то как бюрократическая отписка или романтическая мечта. В этих двух понятиях есть много общего, и когда-нибудь историки, литературоведы, философы это поймут» (И, 358). И в конце рассказа романтическое и бюрократическое слились. На замечание рассказчика о Яроцком, которому не разрешили жить в Ленинграде, Заводник, работая в Министерстве торговли на той же должности, что и двадцать лет назад (он отбыл все свои «сроки»), отреагировал так: «Правительству виднее. Это ведь у меня и у вас все ясно, а у Яроцкого, наверное, совсем другое дело» (II, 366). Заключительная фраза, которой Шаламов-новеллист придавал такое значение, — парадоксальна: «Больше я у Якова Овсеевича не бывал, хотя и остаюсь его другом».

В этих условиях происходит самое различное смещение всех масштабов, здесь другие мерки, обычаи, привычки, одни и те же слова имеют другой смысл, налицо метаморфозы понятий Любовь, Семья, Честь, Работа, Добродетель, Порок, Преступление. Парадоксально меняются местами или сближаются до неразличимости дерзость и рабство, свобода и неволя, память и забвение, жизнь и смерть, сущность и житейская суетность. В «Заговоре юристов» (безусловном шедевре искусства XX века) на одном из последних перегонов к рассказчику присоединены «новенькие»: « — Вас куда везут? — В Магадан. На расстрел. Мы приговоренные» (I, 149). Человек, которого везут на расстрел, возмущается тем, что конвоиры делают отдых, на который они не имеют права. А может, это глубинная правда? И сам рассказчик вспоминает о несъеденном хлебе, когда перед ним замаячила угроза расстрела. Может, в подобном смещении — попытка уйти от ужаса? Один приговоренный умолял «перегреться» хоть на пять минут. А другой, когда машина остановилась на перекур для конвоиров, подозвал рассказчика, чтобы тот помог спуститься: «Я протянул руку и, бессильный доходяга, вдруг почувствовал необычайную легкость его тела, какую-то смертную легкость. Я отошел. Человек, держась руками за борт машины, сделал несколько шагов. — Как тепло» (I, 149). Было тридцать градусов мороза. В. Шаламов писал о своей новелле: «Рассказ «Заговор юристов» был абсолютно новым. Легкость будущего мертвеца нигде в литературе не описана. Все в этом рассказе ново: возвращение к жизни безнадежно и ничем не отличается от смерти» (Шаламов В. «О моей прозе» С. 62.). В другом рассказе «Пропала жизнь и что тут думать о паре нательного белья. ». А вот волнуются. И еще одно смещение — ненависти от палачей к жертвам: «. я шагал плохо; впрочем, немного хуже, немного тише всех. Но именно эта незначительная разница силы делала меня предметом общей ненависти. Товарищи, кажется, ненавидели меня больше, чем конвой» (II, 73).

В прозе Шаламова, написавшего к началу работы над ней (1953-1954 гг.) множество поэтических произведений, постоянным трагико-парадоксальным, а иногда и лирико-риторическим мотивом, тематико-художественным нервом проходит особая философия, почти религия поэтического творчества. Она-то и отодвинула, а то и просто заместила христианские мотивы, которые были важнейшим ценностным центром стихотворных циклов. Трагическая парадоксальность и связанные с ней «слезы -очищение» в этих новеллах о поэтическом искусстве так органично переходят Друг в друга, что «швов» не обнаружить. «Шерри-бренди» написан, по словам В. Шаламова, не о Мандельштаме, хотя ради Мандельштама, скорее о самом себе. Новелла об иррациональной связи поэзии, жизни и смерти. Она высоко концентрированная, лаконичная в каждой фразе, в каждом абзаце. В ней прочерчивается ритмический рисунок от начальной фразы «Поэт умирал» до заключительной, парадоксальной: «Стало быть, он умер раньше даты своей смерти — немаловажная деталь для будущих его биографов». Эта короткая прозаическая формула следует из того, что поэт представил, что он их ловко обманет, если сейчас умрет — на целых десять лет, а также из того, что его реальная смерть была использована изобретательными соседями при раздаче хлеба — «мертвец поднимал руку, как кукла-марионетка». Смерть оказывается тем, что можно парадоксально применить к «делу»: событию-мести, бумажной зафиксированной дате и извлечению сиюминутной пользы. Однако самое важное в этом состоянии, «когда жизнь входила в него и выходила», в другом — поэту было дано узнать последнюю правду: «Он не жил ради стихов, он жил стихами. вдохновение и было жизнью. Все, весь мир сравнивался со стихами: работа, конский топот, дом, птица, скала, любовь — вся жизнь легко входила в стихи и там размещалась удобно. Все кричало: возьми меня. Нет, меня. Искать ничего не приходилось. Приходилось только отбрасывать» (I, 57), Происходит озарение-узнавание в краткие минуты жизни, готовой уступить место смерти, без суеты сует — записать, напечатать — «Самое лучшее то, что не записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа» (I, 58). Смерти противостоит поэзия. Не та, что рождается в спорах, печатается, обсуждается, а та, что рождается «потаенно, где-то в глубине себя», при постижении последней тайны, и, может быть, «самое лучшее то, что не записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа». Смерти противостоит поэзия не только как искусство, как часть бытия, как само бытие.

Не менее драматичен символ-парадокс трагического творчества в «Перчатке». Слезающую кожу со своих отмороженных пальцев рассказчик иронически называет рыцарскими перчатками, которые хранятся как нетленный экспонат в вечном музее колымского льда, как вызов времени, но и как часть тела и символ души. Рассказчик останавливает внимание на завораживающем парадоксе: ведь невероятно, что это одна и та же рука, имеющая один и тот же дактилоскопический рисунок, — рука пишущая и та, с которой кожа осталась в колымском льду. Как они совместились? Возможно ли допустить такую замену: ведь здесь скрывается какая-то ложь. Шаламов как будто готов признать право искусства на смерть перед лицом катастроф. Но, как писал Морис Бланшо: «Писатель не просто един во многих лицах, но в каждом из своих моментов он отрицает все остальные; каждый момент требует себе полной власти, не желая знать ни примирения, ни компромисса» (Бланшо М. Литература и право на смерть //Новое литературное обозрение. № 7 (1994). С. 81.). И если литература и жизнь «повязаны» взаимной виной и ответственностью, как мыслил М. Бахтин, то в одном из рассказов Шаламова может быть сделан акцент на отрицании и вине искусства слова, в другом (опять парадокс!) на вине жизни, не считающейся с искусством. В «Перчатке» — вина искусства перед жизнью. Не случайно рассказчик с тоской спрашивает: «Были ли мы. На развалинах Серпантинки процвел иван-чай — цветок пожара, забвения, враг архивов и человеческой памяти» (II, 263).

«Афинские ночи» в том же цикле, скорее, о вине жизни перед искусством. А в другой новелле эти отношения жизнь-искусство трудно интерпретировать вообще. Таким виртуозно написанным многоступенчатым парадоксом, глубоко трагичным в своей основе, является новелла с предметным названием «Шахматы доктора Кузьменко». Разложенные на столе фигурки шахмат поражают рассказчика высоким ювелирным мастерством и изображением в них исторической драмы на тему: «Смутное время России». Эти фигурки — толчок для разговора с доктором о тайнах истории, которые навсегда скрыты от нас, только XIX в. надеялся «объяснить необъяснимое», и даже великий Пушкин в «Борисе Годунове» воспроизвел лишь одну из версий о самозванце. Но кто может раскрыть тайну смерти Мандельштама или сына Германа Лопатина, убитого только за то, что он «сын»? Существует представление, имеющее многовековую традицию: человек хочет оставить на этой земле память о себе. Но трагический парадокс этой новеллы Шаламова: скульптор Кулагин сменил в лагере фамилию на номер арестанта, потом взял иную фамилию. Парадокс этот переходит в другой. Слепивший в тюрьме из хлебного мякиша шахматные фигурки, которые под его рукой затвердели навечно, как цемент египетских пирамид, скульптор, хранивший их в мешочке, пронесенном через все лагерные перипетии, приговоренный к смерти последней стадией дистрофии, проглатывает ладью и голову черного ферзя. Зачем? Может быть, это последняя попытка спасти свою жизнь? Не только и не столько. Возможна парадоксальная догадка о другом: «хотел проглотить свою работу, просто, чтобы уничтожить, стереть свой след с земли» (II, 368). Так кому же принадлежат шахматы доктора Кузьменко? Очевидно, не ему. Кулагину? Парадокс в том, что создание рук и воображения мастера принадлежит тайне, в которую человек не может проникнуть.

Нельзя не сказать о парадоксе памяти и забвения. Забвение может быть произведено на уровне так называемой необходимости, рационально осознанного инстинкта спасения, граничащего с подлостью, а потом быть вытеснено в подсознание и там вступить в конфликт с инстинктом телесно-чувственной памяти сострадания к страданию других. Об этом или близко к этому новелла «Прокуратор Иудеи» — своеобразный художественный диагноз болезни «незадетости» индивидуумов, по выражению А. Глюксмана. Заведующий хирургическим отделением больницы Кубанцев, «только что из армии, с фронта, был потрясен зрелищем этих людей»; на всю жизнь остался в его вкусовой памяти запах этого первого лагерного гноя. Развязка стремительна. Кубанцев понимает, что все это надо забыть, «дисциплинированный человек, так и сделал. Заставил себя забыть». А через семнадцать лет помнил всякую ерунду, кто с «кем жил»; чины начальников поподлее и т.п. Одного только не вспомнил — парохода «Ким» с тремя тысячами заключенных. Помнить было опасно, помнить нельзя; так совершается предательство памяти о страдании, переход не от незнания к знанию, как писал Аристотель, а от знания к незнанию намеренному. Я бы назвала это перипетией от парадокса.

Намерение «забыть» аналогично намерению «не знать». Ночами исчезали соседи, опечатывали опустевшие квартиры, друзья детей оставались без родителей, сидевший напротив или рядом сослуживец назавтра и навсегда не появлялся, бегали черные воронки, вся страна прислушивалась к ночным стукам и шагам на лестнице, а жившие в то время наши сограждане не так уж редко говорили и говорят, что они ничего не знали и не ведали.

Уже со второй новеллы первого цикла — «На представку» — входит тема жизни в соседстве со смертью и мотив леденящего автоматического привыкания к этой близости. Она раскрывается затем во множестве новелл с трагико-парадоксальной интонацией. Выделим «По лендлизу», где тема памяти и забвения, жизни и смерти, тления и воскрешения предстала как грандиозная повествовательная мистерия. «По лендлизу» (чисто информационное название) имеет типично новеллистическое начало и концовку, что так ценил писатель: «Свежие тракторные следы на болоте были следами какого-то доисторического зверя — меньше всего это была поставка по лендлизу американской техники». — «Бульдозер прогрохотал мимо нас — на зеркале-ноже не было ни одной царапины, ни одного пятна». Что же приоткрыл этот доисторический зверь, оставшись сам незапятнанным, чистым? Рассказчик благодарит Бога за то, что он дал ему «время и силу видеть все это»: «Гора оголена и превращена в гигантскую сцену спектакля, лагерной мистерии.

Могила, арестантская общая могила, каменная яма, доверху набитая нетленными мертвецами еще в тридцать восьмом году, осыпалась. Мертвецы ползли по склону горы, открывая колымскую тайну.

На Колыме предают не земле, а камню. Камень хранит и открывает тайны. Камень надежней земли. Вечная мерзлота хранит и открывает тайны.

Камень, Север сопротивлялись всеми силами этой работе человека, не пуская мертвецов в свои недра. Камень, уступавший, побежденный, униженный, обещал ничего не забывать, обещал ждать и беречь тайну. Раскрылась земля, показывая свои подземные кладовые.

Эти человеческие тела ползли по склону, может быть, собираясь воскреснуть. Могила «разверзлась», и мертвецы ползли по каменному склону. » (I, 340-341). Понятие «лагерная мистерия» использует В. Шаламов, скорее всего, лишь исходя из смысла первоначального, в котором просматривается его приверженность к латинскому языку и римской традиции: пришедшее из греческого латинское misterium, misteria -тайна, таинства. Для В. Шаламова это тайна-парадокс пограничности между жизнью и смертью. Мистерия — и в огромности этой картины, в ее много персонажи ости, в пространственной и временной безграничности, в библейской теме страшного суда и воскресения, в сокрытии и открытии тайны, в молчании и зове. Мистериальность соткана из антиномичных, парадоксальных эмоционально-смысловых устремлений. Черты западноевропейской средневековой мистерии в новеллах преобразуются российским водоворотом, затопляющим половодьем, смертным вихрем, сметающим все на своем пути, скифским напором, всегдашним образом метельной вьюжности.

Мученики, которые сметаются, как мусор, — символ трагического парадокса XX в., поломавшего шиллеровско-шеллингианско-гегелевские представления о главном персонаже трагедии, отстаивающем высшие ценности.

В новеллах В. Шаламова к нам приближена культура, искусство самых отдаленных эпох мировой и отечественной истории. Это египетские пирамиды, гомеровские небеса, римские ораторы и императоры, воины, стоики, поэты, славянские курганы и сказочный, неуловимый Восток. Он выверяет своим писательским и человеческим опытом сентенции Ф. Рабле, Т. Мора, Гете, пишет вдохновенно о прозе Марселя Пруста. Он чувствует связь с далекой историей и культурой, особенно с римской. Древнелатинские аналогии проходят везде: и в слове «сентенция», и в новелле «Цикута», повествующей о намерении троих «прибалтов» покончить с собой и об отступлении от этого намерения в решительную минуту одного из них, и в парадоксальных сравнениях (нары — мосты Цезаря), и в стоической позиции рассказчика. Вытертое колымское одеяло — как римская тога или плащ саддукеев: «Сквозь вытертое одеяло ты увидишь римские звезды. Но звезды Колымы не были римскими звездами. Чертоги звездного неба Дальнего Севера иные, чем в евангельских местах» (11,275).

Особую трагическую близость-отталкивание писатель испытывает к русской исторической и культурной традиции, из которой он сам вышел и которую проверил в самых тяжких испытаниях. В «Надгробном слове» — реквиеме всплывает эпизод из истории русского освободительного движения, когда рассказчик работает вместе с Федяхиным — бывшим волоколамским крестьянином, организатором первого в России колхоза, который вдохновлялся разгромленной группой Чаянова-Кондратьева. Федяхин поражен, что в «Записках Марии Волконской» рассказывается, что декабристы в Нерчинске имели норму три пуда руды на человека. Когда он поинтересовался теперешней нормой и узнал, что она «восемьсот пудов», сказал простодушно: «Вот, Василий Петрович, как нормы-то выросли. » (I, 354). Каторги, та и другая, «протягивают» друг другу руки: перестук идет по системе декабриста Бестужева, а в Бутырской тюрьме пили чай «из огромного ведерного чайника красной меди, чайника царских времен, чайника, из которого, может быть, пили народовольцы» (I, 253-254).

По отношению к гению Ф. Достоевского великая признательность как к единственному пророческому писателю России и вместе с тем понимание отдаленности времени Достоевского, несмотря на его гениальное провидение будущего, иногда даже мягкая ирония и скепсис. То есть и в этом, казалось бы, бесспорном случае нравственная и художественная мысль В. Шаламова — спектр различных эмоциональных тональностей, включающих бесстрашную переоценку, парадоксальность. Естественно, что особенно часто всплывают «Записки из Мертвого дома», иногда «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы». Отношение к «Запискам» зависит от контекста. В рассказе «Татарский мулла и чистый воздух» «Записки» вспоминаются в его начале и финале. В начале — сравнение Достоевским тюремного безделья и работы на чистом воздухе, на каторге, в пользу второго. «Чистый воздух» оказался гибельным. После ареста как самого сильного нравственного потрясения люди ждали иной жизни, без проклятых решеток, без унизительных и оскорбительных допросов. Люди ждали, пусть подсознательно, относительной свободы. Упоенно вдыхающие «прохладный, пропитанный запахом полевых цветов тихий вечерний воздух, приведенный в движение ходом поезда» (I, 79), контрастный по сравнению со спертым воздухом тюремной камеры, где они «оставляли воспоминания о поруганной и растоптанной чести, воспоминания, которые хотелось забыть», эти люди пережили перипетию, катастрофу, узнавание собственной иллюзорной ошибки. Оказалось: «Здоровый деревенский воздух они оставили за морем. Здесь их окружал напитанный испарениями болот, разреженный воздух тайги. Летом воздух был слишком тяжел для сердечников, зимой невыносим. Тучи комаров» (I, 80). Работа по 16 часов и т.п. И вот теперь: «светлая, чистая, теплая следственная тюрьма, которую так недавно и так бесконечно давно они покинули, всем, неукоснительно всем казалась отсюда лучшим местом на земле» (I, 82). Парадокс? Бесспорно.

Ну, а как же Достоевский? Ведь даже наивный мулла говорил, что в тюрьме он проживет двадцать лет, а в лагере, на чистом воздухе, десять. Это тоже иллюзия: работу в забое выдерживали 3-4 недели, а дальше из людей получался шлак, отбросы, отходы производства. В финале новеллы — примирение с Достоевским, понимание его правды («на свете тысяча правд»): «Нет нужды полемизировать с Достоевским насчет преимуществ «работы» на каторге по сравнению с тюремным бездельем и достоинствами «чистого воздуха». Время Достоевского было другим временем, и каторга тогдашняя еще не дошла до тех высот, о которых здесь рассказано» (I, 83). Да и Достоевский не знал гнойника сталинских лагерей — блатного мира, пользующегося льготами, безнаказанностью, беспредельной властью. В рассказе «Красный крест» опять вспоминаются «Записки», умиление, с которым рисуются каторжане — большие дети: «Достоевский не знал людей из настоящего блатного мира (мотив, который встречается в «Очерках преступного мира». — Е.В.). Этому миру Достоевский не позволил бы высказать никакого сочувствия» (I, 136-137).

Однако в рассказе «Термометр Гришки Логуна» ценностно-эстетическая тональность изменяется, появляются нотки иронии, но все-таки, скорее, по отношению к «прогрессу» в порабощении человека, чем к Достоевскому как личности и писателю. «Подумайте, как бедный Достоевский все десять лет солдатчины после Мертвого дома писал скорбные, унизительные, но трогающие душу начальства письма. В Мертвом доме не было Колымы. Достоевского бы постигла немота» (II, 118). Немота, сомкнутые уста — это образ лагерной мистерии. В том же мягко ироническом ключе в мемуарном рассказе «Бутырская тюрьма» появляется образ из «Преступления и наказания»: «во второй половине тридцать седьмого года стало ясно, что в распоряжении следствия есть вещи гораздо более эффективные, чем ребяческие опусы Порфирия Петровича. «метод номер три». Эта штучка справлялась со всеми — 100% действия. Эффект пенициллина» (Шаламов В. Вишера. Бутырская тюрьма. Перчатка, или КР-2. М., 1990. С. 131.). Но опять же ирония и парадокс жизни и искусства: встреться Достоевский с таким миром, мы «лишились бы лучших страниц этой книги». И «как знать, может быть, Достоевский сдержал революцию мировую своим «Преступлением и наказанием», «Бесами», «Братьями Карамазовыми», «Записками из подполья», своей писательской страстью»(Шаламов В. Из записных книжек. С. 148.), — знаменательное признание В. Шаламова о писателе «двух мировых войн и революций».

Гениальный парадокс шаламовского творчества в целом: в структурированных художественных формах новеллы запечатлеть то, что в принципе не может быть структурировано, — человека, оказавшегося в сверхэкстремальных ситуациях. Парадоксально опровергая сложившиеся представления, разбивая стереотипы, Шаламов и собственный опыт постоянно переосознает, перечувствует, переоформляет в русле всеобъемлющей трагической парадоксальности. Многомерная художническая натура, впитавшая многомерный нравственный опыт, гениально чувствовала и запечатлевала многомерность других людей; собственная глубина видела глубину другого, сконцентрировав эту неисчерпаемость в законченных, четких формах новеллы, а не в романе, который по новейшим представлениям открыт и незавершен, как и человек.

Опубликовано в: Вопросы философии. – 1996. — № 11.